Владислав Валентинович Стрелков 
Судьбы местного значения

Тропой мужества – 2

http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=70358443
«Судьбы местного значения / Владислав Стрелков»: АСТ; Издательский дом «Ленинград»; Москва, Санкт-Петербург; 2024
ISBN 978-5-17-162392-0
Аннотация

22 июня 1941 года началось вторжение Германии в СССР.
Механизированные соединения вермахта рассекли и окружили войска Западного фронта, блокировав в котле почти три десятка дивизий, захватив стратегическую инициативу и господство в воздухе.
Однако РККА начинает упреждать удары вермахта. Привычные прорывы по флангам, охваты и последующее окружение перестают работать. В местах намечаемых прорывов командование Красной армии концентрирует большие силы. И вермахт вязнет в затяжных боях, теряя технику и личный состав. В начавшемся под Дубно масштабном танковом сражении разгромлены две танковые группы вермахта…
А в это время по немецким тылам к фронту пробираются бойцы, несущие важные сведения. Откуда эти сведения? Из какого источника? Провокация это или безвозмездная помощь? Но от этих сведений зависит судьба страны.

Владислав Валентинович Стрелков
Судьбы местного значения

© Владислав Стрелков, 2024
© ООО «Издательство АСТ», 2024

От автора

Эта книга является продолжением «Рубежей бессмертия», вышедшей под названием «Тропой мужества». Обе книги написаны в жанре попаданцев и считаются фантастикой. Но фантастики в них буквально толика, ибо не в этом суть. В «Судьбах местного значения» очень мало о главных героях первой книги. В ней о людях известных и неизвестных, кто-то из них сражался на фронте, кто-то громил врага в диверсионных и партизанских отрядах, кто-то трудился в тылу на заводах. Все они творцы будущей Победы, и я считаю всех героев своей книги главными. В этой книге речь только о них. Героях реальных, не придуманных, потому что многого и придумывать не надо, взять и почитать воспоминания ветеранов, описания подвигов в наградных листах, донесения, рапорта, сводки. Там все это есть. Надо всего лишь читать между строк, и найдешь…

Я только раз видала рукопашный,
Раз наяву. И тысячу – во сне.
Кто говорит, что на войне не страшно,
Тот ничего не знает о войне.

Эти стихи написала Юлия Друнина в 1943 году. Она знала, о чем писала. В свои 16 лет была санитаркой и на себе испытала тяготы медперсонала в госпиталях военного времени.

Я ушла из детства в грязную теплушку,
В эшелон пехоты, в санитарный взвод.
Дальние разрывы слушал и не слушал
Ко всему привыкший сорок первый год.

Я пришла из школы в блиндажи сырые,
От Прекрасной Дамы в «мать» и «перемать»,
Потому что имя ближе, чем «Россия»,
Не могла сыскать.

Но так случилось, что Юлия оказалась в составе небольшого отряда, который две недели пробирался к линии фронта по тылам противника. И при переходе фронта юная санитарка получила контузию. Вот реальный прототип для книги. И таких миллионы не придуманных, реальных людей, простых людей, ставших героями.
Именно о них эта книга.

Пролог

Тишину кабинета нарушил шип и последующий за ним «Бом!». Часы начали отбивать очередной час. Комиссар ГБ третьего ранга глянул на циферблат – одиннадцать, как быстро час пролетел…
Очередной документ – стенограмма беседы с лейтенантом Денисовым Андреем Михайловичем, 1921 года рождения, комсомольцем, оперуполномоченный Могилевского отдела НКВД по охране железнодорожных сооружений.
С.: Как начался бой? 
Д.: До моста через Усяжу километров пятнадцать осталось, как нас нагнали немцы. Это около девяти часов утра. Четыре мотоцикла, четыре пулемета, а у нас трофейный MG с одной неполной лентой, мой ТТ да револьвер у Лидочки …
С.: Лидочки? 
Д.: Лидии Макаровой, секретаря отдела .
С.: Ясно, дальше .
Д.: Километров десять мы пытались оторваться от немцев. Патроны закончились. Ваня, это водитель наш, уже раненный, все гнал к мосту. Там наши части стояли. Мы надеялись, бой услышат, помогут. Но достали нас пулеметы. Мне в голову чирком попало. Отключился. Прихожу в сознание, вокруг наши бойцы. Мне голову бинтуют. И смотрят настороженно .
С.: Почему? 
Д.: Сержант мне тогда пояснил – мол, встречаются переодетые в форму сотрудников НКВД немецкие диверсанты. Даже приметы привел – как распознать .
С.: И какие? 
Д.: Сержант сказал – документы, сработанные немцами, ничем не отличаются от наших, за единственным исключением – на подделке используются нержавеющие скобки. У наших скобки ржавеют. Еще сроки выдачи не соответствуют состоянию документа. Я потом слышал, что немецкие сапоги иными гвоздями подбиваются, не такими, как у нас …
Комиссар отвлекся от стенограммы и, взяв карандаш, сделал на чистом листе запись «спецпометки удостоверений», а затем вернулся к чтению.
С.: Что еще сказал сержант? 
Д.: Ничего больше не успел – немцы появились. Назвал лишь позывной «Феникс». Дал тетрадь, что была обернута вокруг бутылки с огнесмесью, и с притянутой к ней проволокой РГД-33. Почему так, пояснил – важные сведения, и они к немцам попасть ни в коем случае не должны. Еще сказал – как сержант Давыдов, что с отделением мост восстанавливает, переправит беженцев на ту сторону реки, пусть его взрывает. Потом дал мне трофейный мотоцикл и отправил к мосту .
С.: Хотите сказать, вы выполнили приказ простого сержанта? 
Д.: Да, выполнил. В тот момент мне показалось, что сержант из разжалованных .
С.: Почему? 
Д.: Уверенный. Рассудительный. Речь правильная, командирская. И еще – он понимал, что погибнет. И весь его взвод тоже, иначе бы не просил взорвать мост. Именно это меня убедило в важности тетради .
С.: Понятно. Что дальше? 
Д.: У моста меня встретил сержант Давыдов. Сам мост они частично восстановили и занимались переправой беженцев. Сержант доложил, что он имеет приказ только восстановить мост. Но тут начался бой, и я принял командование. Приказал подготовить мост к подрыву …
Комиссар задумался, затем нашел папку с картами и отыскал описываемое место.
– Так, вот деревня Багута и мост…
Затем нашел другой лист, пробежался по тексту и вновь склонился над картой.
– Так-так…
Встал, прошелся до окна. Чуть сдвинул шторы. Темно.
Итак, имеются две тетради со сведениями о противнике. Написаны разными почерками, что подтверждают специалисты графологи. Экспертиза еще не закончена, но эксперты едины в мнении – обе тетради написаны разными людьми. И достоверно – доставлены из разных мест. Но! Объединяет их текст, в котором подробно описаны эволюции немецких дивизий за несколько дней, с 26 по 30 июня, что подтверждается иными разведданными и сводками с фронтов. И опять – но! Достоверно известно, что обе тетради переданы 27 июня. Дезинформация? Тогда сценарий непонятен. Для чего сообщать о количестве личного состава и технике, а также последующих действиях своих дивизий противнику? Чтобы задействовать какой-то план, исходя из обстановки? Нет, такое слишком сложно предугадать. Однако, как и кто может знать наперед – что и как будет происходить? Может, в немецком генштабе имеется сочувствующий, точнее группа сочувствующих, так как одному такое провернуть невозможно? Комиссар мотнул головой – так не бывает. В немецкой контрразведке не дилетанты работают. Организовать передачу сведений таких объемов и нигде не засветиться? Самое интересное – знание предстоящих действий. Такое невозможно, это не шахматная партия. Никак не предугадать, как пройдет операция и как обернется обстановка за три дня наперед. Но тетради это подтвердили! Мистика какая-то!
В животе заурчало, напоминая, что последний раз комиссар ел двенадцать часов назад. Он вернулся к столу и нажал кнопку. Вошел адъютант.
– Чаю покрепче и перекусить чего сообрази, – сказал комиссар сержанту Богомолову, после чего сел за стол и нашел характеристики на фигурантов.
«Ярослав Васильевич Резеда, 1919 года рождения, уроженец Мурманска. Служит с сорокового года. На хорошем счету. Отличник боевой и политической. Отец Василий Макарович Резеда. Врач. Мать Мария Юрьевна Резеда. Медсестра. Оба из рабочих… Закончил семь классов…»
Семиклассное образование никак не вяжется с написанным текстом. По мнению эксперта, писавший имеет инженерное образование. Это опять же предварительное мнение. Кроме того, в тексте встречаются термины, использующиеся при штабной работе. Откуда это у простого сержанта?..
Со второй характеристикой было еще интереснее.
«Маевский Михаил Карлович, 1924 года рождения, студент московского мединститута. Отец Карл Моисеевич Маевский, профессор медицины…»
Если знания медицины Маевским вопросов не вызывают, то откуда студент, не служивший в РККА, знает столько, что оторопь берет. Что интересно, в обеих тетрадях данные о немецких дивизиях и их движении совпадают точь-в-точь. Разнятся лишь в более полном описании конкретного места.
А лекарство взять? Этот самый «Penicillium»? Порученец с копией в институт ездил и поговорил с Бакулевым. Так Александр Николаевич после прочтения сильно разволновался. У нас, сказал, исследования идут по антибиотикам, но все не впрок пока, а тут готовый рецепт и технология. Стрептоцид, мол, тут и рядом не стоял. Настойчиво интересовался: откуда это? Хм, самим бы узнать…
Кроме того, порученец выяснил про Маевского. Тут тоже интересная история. В первых числах июня Карла Маевского арестовали по анонимному доносу. Через четыре недели после тщательных проверок Маевского отпустили – не подтвердилось. Но за этот месяц произошли не менее интересные события. Сына Маевского, Михаила, сначала исключили из комсомола, а затем отчислили из института, после чего он пропал и объявился поутру 27 июня в штабе 9-й армии, где и вручил тетрадь генерал-майору Степанову лично.
Потом Михаила Маевского для подтверждения личности доставили в медбат, где он стал помогать персоналу. И по отзыву врача первого ранга Павлова, который, оказывается, хорошо знал Маевских, отлично помогать. Михаил Маевский лично провел несколько десятков операций, спасая жизни наших бойцов. Судя по опросам хирургической сестры и самого хирурга – сложных операций, причем действовал уверенно и профессионально. Практически спас жизнь фельдшеру, а затем самому Павлову, после ранения обоих при авианалете. Затем, при эвакуации раненого хирурга, отвлек внимание противника на себя. Маевский погиб в бою.
Резеда погиб в бою. Оба фигуранта погибли. Тетрадь Резеды доставил лейтенант Денисов. Эвакуацию тетради Маевского обеспечил капитан Перепелкин, передав с тяжелораненым бригадным комиссаром Серебровским. А командующий информацией из тетради воспользовался, кстати, что свидетельствует в пользу достоверности сведений…
Дверь кабинета раскрылась.
– Разрешите, товарищ комиссар третьего ранга?
– Входи, Павел Анатольевич. Можно не чинушничать, – сказал Меркулов.
Следом в кабинет вошел адъютант с подносом, на котором стояли стаканы с чаем и тарелка с бутербродами и печеньем.
– Ты не голоден? Давай перекусим, чем Богомолов послал.
– С удовольствием, – кивнул Судоплатов, подавив улыбку.
– Как все прошло, Павел Анатольевич? – спросил Меркулов, когда сержант вышел.
– Со Стаменовым поговорил, – ответил старший майор, – но как и когда он до Берлина нашу дэзу донесет, конечно – вопрос.
Комиссар согласно кивнул. Какое-то время они ели бутерброды и запивали их чаем.
– С докладными и сводками уже знаком? – спросил Меркулов, когда с перекусом закончили.
– Так точно. Пока сюда ехал, успел просмотреть.
– Тогда вот, ознакомься, – сказал комиссар третьего ранга, подвигая папки ближе к Судоплатову. – Просмотри быстро и мнение свое выскажи. Подробнее ознакомишься потом. Этим тебе придется заниматься.
Судоплатов принялся изучать материалы, а Меркулов прихлебывал чай, наблюдал за старшим майором. Листы Павел Анатольевич просматривал быстро. Иногда перебирая их, искал уже прочитанные, находя нужные места и что-то сверяя. При этом мимика лица менялась с каждым прочитанным листом.
– Феникс… феникс… – пробормотал Судоплатов задумчиво. – Возрождающаяся из пепла.
– Что? – переспросил Меркулов.
– Феникс – это сказочная птица, которая сгорает, а потом возрождается из пепла.
– Знаю. Что думаешь об этом?
– Что-то мне подсказывает, что о «Фениксе» мы еще не раз услышим. Не зря пока неизвестный источник выбрал себе такой псевдоним.
– Как считаешь – это одиночка, а не группа?
– Однозначно группа. Но судя по содержанию тетрадей, исходит из одного источника. А где исходники?
– В «восьмерке» у экспертов.
– Экспертов?.. – задумался Павел Анатольевич. – Может, продублируем? В МУР свозим, или лучше их спецов к нам вызовем. В МУРе эксперты ушлые, опытные, помогут нашим, быстрее разберутся.
– Можно и вызвать. Ты скажи – что думаешь об этом?
– Сложный вопрос, – ответил старший майор, – тут мистикой отдает. Что одна тетрадь, что вторая… и пока наверх докладывать преждевременно. Тщательнее проверить все надо.
– Вот и проверяй, товарищ старший майор. Нарком собирается создать особую группу при НКВД, а тебя поставить во главе. Цели группы – разведывательно-диверсионная работа. Людей подбери сам. Составь записку необходимого, потом обсудим и к наркому обратимся. Что еще…
– Оповещение особым отделам по Фениксу надо сделать.
Меркулов согласно кивнул и поднял трубку телефона.
– Седьмой, примите для передачи сообщение. Текст – следующий: «Начальникам особых отделов частей и соединений всех фронтов.
Срочно. Секретно.
При проверках выходящих из окружения командиров и красноармейцев, обращать внимание на слово Феникс. В случае упоминания во время допросов – военнослужащих изолировать и незамедлительно сообщить в Главное управление госбезопасности старшему майору Судоплатову. В случае ухудшения обстановки обеспечить первоочередную эвакуацию фигурантов. 30 июня 1941 года.
Заместитель народного комиссара внутренних дел СССР комиссар госбезопасности третьего ранга Меркулов».
Положив трубку, комиссар третьего ранга сказал:
– Материалы эти в канцелярии получишь. Всё, работай.
От Меркулова Судоплатов направился в свой кабинет. Там он по телефону вызвал капитана госбезопасности Маклярского к себе. Только вернул трубку на телефон, как тот зазвонил.
– Судоплатов, – ответил старший майор.
– Это Меркулов, пришло срочное сообщение от Цанавы. Еще один фигурант и тетрадь!..

Глава 1

Туман медленно таял, оставаясь густым только в распадке. Но и там он медленно растворялся в воздухе, опадая росой на траву. Ночная прохлада уходила, а день вновь обещал быть жарким. Впрочем, спалось хорошо, даже под непрерывные соловьиные трели. Горластые и сейчас не смолкли, лишь к птичьему концерту примешался щебет других пернатых.
Тихо шумел котелок. Угли почти прогорели, курясь еле заметным дымком. Отвар иван-чая со смородиновым и брусничным листом был еще горяч, и Семен чуть отставил котелок в сторону – пусть немного остынет. Достал последнюю консерву и вскрыл банку ножом. Завтракать пришлось опостылевшими сардинами в масле. Тушенки бы, но в немецких ранцах были только рыбные консервы. Да и те закончились. И галета последняя.
Пополнить запас продуктов Семен собрался давно, но пока не удавалось – во всех селениях на пути стояли немецкие части. И у самих немцев экспроприировать не вышло – не попадаются они поодиночке, все толпами ходят. Уже пару дней Семен к своему рациону добавлял подножный корм. Липы на пути не попадалось, все осина да ольха, а то и вовсе сосняк или ельник. Зато лопуха вдоволь. Жаль, вкус у него не очень. Однако такая диета хоть как-то силы поддерживает. Только застегивая ремень, Семен заметил, что галифе начали провисать. За восемь дней боев, когда поесть один раз в день и то счастье, а тут и вовсе стало хреново с едой. Похудеешь тут всяко. И не только штаны, гимнастерка обвисла, как у пентюха. Хотя обвислость незаметности добавляет, смазывая контур тела. А к маскировке Семен подходил ответственно – прикреплял к себе веточки, к телу, к ранцу, к пилотке. Карабин и тот мешковиной обмотал, оставив неприкрытыми лишь подвижные части. Как-то выбрел на небольшую поляну, а там немцы отдых устроили. Частично спали, но были и бодрствующие. Однако сидели тихо. Семен застыл на мгновение и начал медленно за кусты пятиться. И никто его не заметил. Так что хоть маскировка незатейливая, но действенная, всего лишь правильно веточки расположить. Завяли? Недолго обновить.
Да, мяса поесть бы не помешало. Зверье тут есть и его много. Зайцев не счесть. Изготовить силки не проблема, однако это время терять, а стрелять Семен опасался. Двигался он вдоль дорог, а по ним немцы толпами прут. На ночевку Семен уходил в глубь чащи, утром возвращался. И не от того, что боялся заплутать. В любом лесу Семен чувствовал себя как дома, тайга всему научит, но множество рек и болот к передвижению не располагали. Сырые ноги, если кто понимает. А сапоги одни. Только у одного немца размер подходящий был, у остальных стопа, как у детей, маленькая оказалась, а брать в запас еще пару… Семен предпочел оружие, боеприпасы и продукты. Сапоги следовало беречь. Развалятся, ноги собьешь, а ноги в лесу – первое дело. Можно лапти сплести, но они через версту-другую развалятся. Да и липы почти не встречалось. Поэтому болота обходил, а переправа через реки голышом, заодно и помоешься…
Закуковала кукушка. Семен отхлебнул отвара и в ту сторону посмотрел, недовольно поморщившись.
– Кукуй да на свою головушку, – посоветовал он птице.
Услышать кукушку, находясь далеко в тайге, считалось не к добру. Приметы приметами, но ничего загадывать этой птице, находясь в лесу – не следовало.
Еще глоток отвара. Прихлопнуть комара на щеке. Да, комары вновь объявились. Ночью их в помине не было, а как спал туман, они тут как тут. Что поделать, болото рядом. Муравейник бы отыскать, но для этого надо выше подняться. Не любят муравьи низины.
Всё, пора. Семен осторожно сцедил остатки отвара во вторую флягу. Пусть одна будет с водой, а вторая с отваром. Сложил свой скарб, скатал накидки, что затрофеил у немцев, и прикрепил к ранцу. Нарезал свежих веточек, укрепил их на своей поклаже, надел на плечи, взял карабин и двинулся в путь.
Муравейник нашелся быстро, стоило только выйти к опушке. Семен достал флягу с водой и кусок ткани, смочил ее и, чуть отжав, расправленную положил на муравьиный дом. Лесные трудяги сразу облепили чужеродный предмет. Выждав несколько минут, Семен перевернул ткань и вновь подождал. Потом стряхнув муравьев, тщательно обтерся. Верное средство – муравьиная кислота имеет сильный запах, теперь комары докучать не будут.
Семен вернулся к дороге. Пыля на всю округу, по ней шла автоколонна. Он уж собрался вернуться в лесную чащу, как проходящая техника закончилась, и Семен заметил в разрыве пыльных клубов авто на противоположной обочине. У легковой машины стояло двое – субтильный немец и офицер. Оба рассматривали пробитое колесо, при этом офицер что-то говорил, очевидно, пенял своему водителю на нерасторопность. Потом он отошел чуть в сторону и посмотрел вслед автоколонне. По досаде, написанной на лице немца, стало понятно, что тот смотрит вслед упущенной возможности на быструю помощь. Значит, что следом никого – дорога пуста. Это шанс!
Семен тихо скинул свою поклажу. Отцепил нож и сунул в сапог. Карабин в руку и тихо подкрасться ближе.
Итак, диспозиция – машина на противоположной обочине. Водитель поддомкратил машину и занимается колесом, под рукой виден только инструмент.
Кобуры у водителя Семен не заметил, наверно, оружие в машине оставлено. У машины туда-сюда вышагивает офицер, и кобура у него на месте. Звание не различить пока – но не ниже обер-лейтенанта. Немец обеспокоенно посматривает на лес по обеим сторонам дороги.
По делу надо быстро завалить обоих. Однако водитель за капотом. Офицер же хоть и бдит по сторонам, более уязвим. Стрелять? Выстрел могут услышать, тогда придется быстро уносить ноги, и прощайте, продукты и карта. У офицера она должна быть.
Надо действовать, пока еще кто не появился, а то вновь ни с чем останешься. Карабин в левую, в правой руке нож. Нож трофейный, но хороший. Семен дождался, когда немец повернется спиной.
Дадах!
Что-то взорвалось в стороне, куда ушла колонна. Оба немца сразу посмотрели туда. Надо действовать, а то всполошатся. Взмах, и нож вонзается в шею офицера. Черт, целил в спину… но и так хорошо, – отмечает Семен, бросаясь следом. Немец валится на обочину, а водитель недоуменно провожает взглядом падение, потом поднимет голову. Бац! Приклад вминает нос в глубину черепа.
Семен выдохнул – от волнения на десяток секунд дыхание задержал, как под воду ныряя. В руках нож – выдернул из офицера, но правки не надо. Похоже, и водитель отъехал в небытие.
Быстрый взгляд вправо-влево – никого. Теперь шустро собрать трофеи. Интересно, что там у немчуры взорвалось? Диверсия? Но взрыв был единичный, и перестрелки не слышно. Но это потом выясним.
Первым делом зольдбухи в карман, снять кобуру офицера, затем быстрый осмотр машины. Негусто – тощий офицерский портфель и ранец водителя.
В портфеле только несколько папок и механическая бритва. А в водительском ранце нашлись упаковки галет и шесть консервных банок. Но радости они не принесли.
– Здравствуйте, сардины! Я по вам так соскучился, – сказал Семен, сатанея, и зло выругался.
Что ни немец, так нормальной тушенки в сухпае нет, или ему только одни рыбоеды попадаются?
С продуктами вновь негусто. Из оружия – офицерский «вальтер» и карабин водителя. Кобуру с пистолетом и запасом патронов Семен забрал, водительский маузер был без надобности, своего достаточно – закинул в лес. Еще четыре гранаты. Куда их? Тех же колотушек полный подсумок. И лишний вес, и бросать жалко. Были бы феньки, то заминировал бы трупы. Тут заметил моток бечевы под сиденьем.
Идея!
Быстрый взгляд под машину. Ага, благодаря домкрату до вала достать можно. Семен отхватил метр бечевы, сунулся под машину и привязал к крестовине вала конец веревки. Потом стянул гранаты бечевой и ей же притянул к серьге рессоры. Выкрутил колпачок у колотушки, вытянул шнур и соединил узлом с бечевой. Собрал её так, чтобы не провисала и могла сходить постепенно, без завязывания. Чуть отошел, одновременно посмотрев по сторонам, глянул – нормально, ни бечева, ни связка не видны. Теперь если машина поедет, вал накрутит на себя бечеву, а та выдернет шнур из гранаты. Четыре колотушки в связке, так рванет – мало не покажется.
То, что немцы приберут транспорт, Семен не сомневался. Машина по нынешним временам вещь нужная, даже легковая, на чем-то же надо начальство возить. Лишь бы при замене колеса гранатную связку не заметили. Послышался рев моторов – очередная колонна идет. Пора делать ноги.
Темп пришлось взять максимальный. Имеются ли в той колонне следопыты или не имеются, но перестраховаться стоило. Отбежав в чащу на версту минимум, Семен сделал привал. Первым делом прополоскал водой рот, но напился он из другой фляги. Отвар хорошо утолил жажду, частично сняв желание перекусить. Есть рыбу? Не-не, потерпим. После сардин пить хочется…
Пока отдыхал, посмотрел зольдбухи. Gefreite Клаус Хаер и Intendanturrat Отто Миллер. С водилой ясно – ефрейтор, а Миллер кто – интендант, что ли?
В портфеле были три папки с бумагами, но они не интересовали. Имелась карта! Вот вещь нужная, пусть трофейная. Пусть все обозначения на немецком. Пусть Семен в нем не силен. Однако прочитать карту можно, жаль только несколько районов на ней отображено. Первым делом определился с местоположением. Ага, через десять километров сплошной лесной массив заканчивался. На пути множество селений и деревень, где можно добыть продуктов. Однако немцев там, судя по знакам, больше чем много. Трудно будет пропитание добыть. И не придется ли вообще обходить этот район? А это минимум полсотни километров плюсом. И еще – по карте до наших километров сто – сто пятьдесят прямиком…
Далеко. Семен прикрыл глаза, вспомнив слова комиссара. Все, так как он говорил. Эх, жаль Антона Викторовича. Геройский мужик, не то что иные…
…выломав стенку дровяника, Семен выполз в крапивные заросли. Замер, прислушиваясь – тишина в округе. Сквозь крапиву пробрался до огорода, зажимая в руках две острые щепы. Не ахти какое оружие, но выбирать не приходится. Благо что их в дровянике много.
Послышалось кряхтение, и запах характерный. В дощатом строении кто-то восседал. Семен затаился, стараясь вовремя заметить движение – отсвет от зари только-только позволял видеть что-то. Дверь из «толчка» открылась и вышла фигура. Подробностей в темноте не разобрать. На рукаве белеет повязка, и Семен вспомнил – высокий полицай им днем встретился. Этот тоже рослый. Он ли?
– Семен! – позвал кто-то от дома шепотом, но достаточно, чтобы услышать.
От неожиданности Семен вздрогнул, но затем понял, что окликнули вовсе не его. Еще один полицай. Похоже, на пару дежурство несут. Вот и ствол винтовки из-за спины торчит.
– Чё? – спросил высокий.
– Все мучаешься? – тихо хохотнул тот же голос.
– Иди ты! – буркнул высокий в ответ, протянул руку к туалету, и в руках у него оказалась винтовка.
Второй полицай скрылся, очевидно последовав совету. Семен напрягся. Только высокий забросил мосинку на плечо, как быстрая тень выпрыгнула из крапивы. Зажав рот полицаю и подбив ноги, осадила его вниз, одновременно нанося удар щепой в шею. Полицай всхлипнул, рванулся, но Семен его удержал. Затем усадил мертвеца у туалета, снял винтовку и пошарил по карманам. Лишь платок нашелся. Ни спичек, ни табака. Не курит, что ли? Жаль, табачком можно было след присыпать. Вдруг у немцев собаки найдутся?
Ушел огородом, обходя деревню почти по краю пруда. Прокрался вдоль ручейка до родника. Напился вволю, а там, несмотря на темень, нашел место их дневки. У пня немного посидел не двигаясь – колотило. Нервы не железные, по «краю» ведь прошел. Когда руки перестали подрагивать, открыл затвор винтовки и попытался понять – заряжена ли? Три патрона! Негусто. Да, щедры немцы для холуёв своих. И вообще, повезло, что часового прихватило. Вдруг он свой пост в огороде имел?..
Что делать дальше? Комиссар не приказывал напрямую, просто сказал – уходи…
А как тут уйти?
Семен понимал, что немцы его будут искать, не настойчиво, но будут. Иванцов прав, надо уходить, но просто уйти Семен не мог…
Немцы появились, когда в лесу стало светло. Двое солдат крались по лесу аккурат по следам Семена. Те же самые следопыты, что вчера всех пленили. Сторожко идут, прикрывая друг друга. Семен пропустил их мимо, выжидая – не идет ли кто еще? Но преследователей было всего двое. Что ж, нам легче. В тайгу бы вас…
Немцы дошли до пня, один присел, рассматривая разворошенный тайник, второй внимательно осматривался. Присевший рассмотрел уходящие в чащу следы и показал знаками направление, второй кивнул. Купились. Не зря Семен их отчетливо проложил, делая большую петлю. Пусть считают, что русский недотепа сейчас чешет по лесу во все лопатки.
Немцы медлили. Ясно, что решают – продолжать преследование или не стоит? Тот, что присел, покачал головой и махнул в сторону деревни. Оба расслабились, маузеры забросили на плечо, закурили. В этот момент Семен скользнул к толстенной сосне, сжимая винтовку и щепу. До врага несколько шагов. Один бросок и… жаль, нормального ножа нет.
– Was sagen wir Lehman?
– Und sagen wir-ist gegangen. Was ist der sinn hinter diesem «Ivan» zu laufen?
– Das ergibt keinen sinn.
Семен вслушивался в их диалог и жалел, что толком не учил немецкий. Ясно, что по следу они идти не собираются, и теперь обсуждают – что и как докладывать начальству. Наконец немцы докурили, аккуратно затушили окурки и двинулись обратно. Семен вжался в сосну, тропа проходила рядом, теперь – или-или…
Солдаты шли один за другим, тихо переговариваясь, а Семен медленно смещался, прячась за сосну. Вот они проходят, и он у них за спиной.
В последний момент немец оглянулся, видно почуяв опасность. Семен ударил его в спину ногой, схватив маузер за шейку приклада. Тот хекнул и повалился вперед. Передний солдат развернулся прыжком, скидывая карабин с плеча, но тут в шею воткнулось что-то острое. Брызнула кровь. Немец выронил карабин и зажал рану ладонями, а перед ним лежал его камрад и боролся с оседлавшим его русским. «Иван» как-то умудрился перекрутить ремень маузера и теперь им же душил хозяина. А в руке «Ивана» зажата острая окровавленная деревяшка. Надо камраду помочь – солдат потянул свой нож, но в глазах потемнело, рука ослабела, и нож выпал…
Щепу прошлось бросить – мешала. Этот немец умирать не хотел. Придушить не удавалось, ремень на шею перебросить не успел – отвлекся на удар в шею второму немцу. Петля перехватила подмышку и шею. Семен только и успел пару раз крутануть ремень. Немец хрипел, не давал докрутить и пытался дотянуться до своего ножа. Сильный, сволочь. Еще чуть-чуть и вывернется. Семен скрипел зубами, косясь на щепу – далеко. Тут почти рядом воткнулся нож…
Руку саднило. Сердце казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Семен навалился на убитого, сил сползти не было. Взглянул на руку с зажатым ножом, костяшки сбиты и сочится кровь. Бил клинком прямо в лицо, куда ни попадя, об каску сбивая кожу. Еще чуть и немец бы вывернулся, а там кто знает, кто кого? Хорошо, шедшему впереди удачно попал, тот сдох тихо, а то…
Пересиливая себя, поднялся. Взгляд наткнулся на флягу. Отцепил, снял крышку, глотнул. Во фляге оказалось немного шнапса. Слабоват, но помог – отлегло. А теперь надо шевелиться – за полицая немцы пару солдат отправили, а за своих убитых всем батальоном по следу пойдут. Первым делом Семен вынул и раскрыл зольдбухи. Гефрайтер Хубер и шютце Майер. Откуда вы такие прыткие? Плевать. Теперь тут гнить будете.
Поначалу хотелось забрать все, но потом включился разум. Сложил необходимое в один ранец – зольдбухи, документы комиссара, пайки, белья комплект. Боеприпасы в подсумках, гранаты… карабины забрать оба, только один по дороге выбросить. И переобуться надо, а то ботинки окончательно развалились. Но сапоги только одни по размеру подошли…
Деревню Семен обошел по большой дуге. Помня о возможном преследовании, нашел муравейник и поворошил ногами, чтобы собак со следа сбить. Потом старался идти, не оставляя следов, и когда деревню огибал, если еще муравейник попадался, повторял процесс. А потом он увидел, как куда-то пленных повели. Среди немцев выделялся один в черном мундире. Он и командовал…
Было острое желание перестрелять сволочей, особенно Ушакова. Ненависть нахлынула как взрыв, до зубного скрежета. И тот урод в черном. Эх! Антон Викторович… Гитлер покончит с собой?
Семену показалось, что он расслышал последние слова комиссара…
Воспоминания тяжелы, но такое не забудешь. И он дойдет. Обязательно дойдет.
Кобуру Семен на ремень пристроил и чуть за спину сдвинул, чтобы не мешалась. Бумаги интенданта сунул в ранец, а пустой портфель повесил на сучок. Жаль бросать, но и так вещей много.
Где-то бабахнуло. Хорошо бабахнуло, гулко. Ага, вот и подарочек сработал. Настроение улучшилось.
– Как говорится, пуля дура, а фугас молодец! – прокомментировал это событие Семен.
Щедро глотнул отвара, забросил карабин на плечо и в путь…
Завал в лесу миновать не вышло. Поваленные ветром деревья образовали непроходимое препятствие, вдобавок густо оплетенное ежевикой. Семен выдвинулся ближе к дороге. Наблюдал час. По краю не проскочить – немецкие батальоны расположились по обочинам, пропуская танки и машины. Техника шла непрерывным потоком, и Семен решил обойти завал южнее, но через километр уперся в болото. Срубив слегу, померил глубину в ближнем «окне». Жердина ушла почти вся. Глубоко тут. Обходить препятствие по трясине он не решился. Ухнешь в такое вот бездонное и квакнуть не успеешь.
Двинулся вновь вдоль завала, но не спеша и высматривая возможный путь. Еле различимая тропа нашлась, больше похожая на узкую пещеру в скале. Пока продирался, видел на острых ветках нитки и кусочки ткани. Кто-то уже пролезал. Наверняка такой же окруженец. Догнать бы.
Путь через ветровал отнял все силы. Вода закончилась, и надо было искать родник или ручей, чтобы набрать воды, кроме того, необходимо подкрепиться, пусть уже опостылевшими сардинами.
Пока шел, выискивая родник, наткнулся на смородину. Ягоды на ней были мелкие и неспелые, зато лист необычайно душист.
Семен набрал листьев для отвара и сложил их к уже сорванным листьям малины и иван-чая.
Наконец нашелся ключик с удобным откосом. Семен сбросил ранец, наклонился к роднику, набрал воды в ладони и напился. Повторно набирая ладонями воду, кое-что заметил. Он отодвинул свесившийся травяной пучок – у самой кромки воды обнаружился след. Каблуковая часть отпечатка размыта водой, однако носочная выделялась четко. Похоже на след от немецкого сапога. Семен поставил ногу рядом и надавил. Ну да, такой же рисунок. Немцы тут шли? Сомнительно. Не тот ли окруженец в трофейной обувке, что продирался сквозь ту же нору в завале? Отпечаток недавний, кстати. Прошел час или чуть больше. Догнать? Решено!
Семен напился вволю и наполнил обе фляги водой, а поесть можно позднее. Может, из провизии чего добыть удастся…
Теперь Семен шел, внимательно высматривая следы. Этот кто-то или знает – как ходить по лесу, или удачно шел, ибо больше отпечатков не обнаружилось. Направление угадывалось лишь по чуть примятой травке и веточкам. Через версту смешанный лес сменился на сосновый, правда, с еловым подлеском. На усыпанной иголками земле следы высматривать стало сложнее.
Пахнуло жильем. Дымом и еще чем-то мясным. Живот тут же отозвался бурчанием.
Подойдя еще немного, Семен услышал крики. Немцы? Прислушался. Нет, говорят по-русски и матерятся. И женские голоса вроде.
– Будьте вы прокляты, сволочи!
Бах! После выстрела кто-то надрывно закричал. Бах! Крики смолкли. Кто-то выматерился. Семен приготовил карабин и подкрался ближе. Вглядываясь сквозь ветки, увидел, как в дом заходит мужик с мосинкой в руке, а на рукаве повязка белая. Опять эти прихвостни немецкие. Откуда только сволочи повылезали?
На хуторе на пару хат, с пристроями, хозяйничали полицаи. Немцев не видно. Вон у дома лошадь, запряженная в телегу, стоит. Не ездят немцы на телегах. На «цундаппах» своих прикатили бы. Значит, тут только полицаи. Человек пять-шесть. Расправляются с неугодными, ну и грабят заодно.
Судя по двум телам посреди двора – лежат хозяин с хозяйкой. Это их застрелили минуту назад. Из сарая слышалась какая-то возня с рыданиями. И в домах наблюдалось шевеление.
Вдруг Семен почувствовал пристальный взгляд. Насторожился и отступил в ветви. Но взгляд не от домов. Вроде вон там кто-то…
В кустах точно кто-то стоит. И явно не полицай. Этот кто-то отступил от кустов, намеренно показываясь Семену. Ага, вот они, сапожки-то немецкие. Галифе и гимнастерка, и петлицы сержантские. Сержант приветственно кивнул и усмехнулся. Затем качнул мосинским карабином на хутор и знаками показал – наблюдаем. Семен улыбнулся в ответ и кивнул – сержант прав, сначала дело.
Из сарая по-прежнему слышалась возня и надрывное рыдание.
– Ай! – вскрикнули в сарае. – Сука краснозадая! Кусаться?! Стой!
Из створа выскочила девушка в разорванном платье и кинулась бежать к кустам, где притаился Семен. Следом, поддерживая штаны, выбежало двое полицаев.
– Стой! Не уйдешь!
Открылась дверь и из дома вышел полицай, которого Семен недавно видел. Тот заржал, глядя на путающихся в штанах подельников.
– Только назад приведите! – крикнул он с крыльца. – Не только вы сладеньким побаловаться желаете.
Семен уже сбросил ранец и приготовил нож. Поправил кобуру с «вальтером», чтобы сподручнее было выхватить, если придется, но стрелять только в крайнем случай. Этих следовало брать тихо. Хрен его знает – сколько полицаев в домах имеется. Лучше не рисковать. Бросил быстрый взгляд на соседние кусты. Сержант присел, в руках клинок блестит.
Девушка промчалась мимо кустов, обогнула их и заметила притаившегося человека. Испуганные глаза еще больше расширились, ноги подогнулись, и она упала.
Семен приложил палец к губам, затем показал рукой за куст и почти беззвучно, лишь губами добавил:
– Свои. Спрячься.
Полицаев перехватили тихо. Они и пикнуть не успели, как их взяли в ножи. Почти синхронно Семен с сержантом вогнали полицаям клинки. Секунды судорог и тела опущены на землю. Семен вытер клинок об рубаху убитого и посмотрел на сержанта, а тот на Семена.
– Ну, здравствуй, Михалыч! – радостно прошептал сержант.
– Здорово, Савельич!
Крепко обнялись. Сержант отстранился, посмотрел на Семена, на его петлицы.
– Так простым и ходишь, Ваня?
– Так и хожу, Миша.
– Сноровки, вижу, не потерял.
– А то! Это ты через бурелом лез?
– Я, – отвечает сержант, и его взгляд скользит за спину Семена, и тот оборачивается. Девушка сидит, зажав руками рот, в глазах ужас плещется – родных убили, саму чуть не изнасиловали, на глазах двух человек зарезали походя…
Семен подошел к девчонке. Да, это еще девочка. Лет четырнадцать-пятнадцать. На Машутку похожа чем-то…
– Свои мы, дочка, – зашептал Семен, присаживаясь рядом, – свои. Ты не кричи только.
– Я… – всхлипнула девочка, – они… маму и папу убили. Тетю и сына её тоже… а меня… меня…
– Все-все, не плачь, ничего они больше не сделают. Тебя как зовут?
– Ан… Ан…
– Анна?
– Н-н-нет, Ан…
– Антонина? – догадался сержант.
Девочка, всхлипнув, кивнула.
– Слушай внимательно, Тоня, – сказал Семен, – ты сейчас успокоишься и расскажешь нам – сколько их и почему они с вами так.
В последующие пять минут Семен и сержант слушали сбивчивый рассказ девочки, не забывая посматривать за обстановкой на хуторе. Остальные полицаи пока не появлялись.
Из рассказа стало известно – на хуторе жили две семьи. У соседей, дядя Матвей, красный командир, в финскую погиб. А у них два брата в Красной армии. Полицаи об этом знали, вот и приехали мстить. Явилось шестеро. Всеми заправлял Першин. Это он в родителей стрелял. В доме сейчас самогон пьет. Что с тетей и бабушкой Дусей, она не знает.
Сержант и Семен переглянулись.
– У тебя родственники еще есть?
– Тетя в соседней деревне живет.
– Хорошо, ты вот что, дочка, ты тут посиди. Ладно? И не бойся, мы управимся быстро.
К дому они подкрались вдоль сараев. Из хлева протяжно мычала корова. От другого отвечала еще одна. Или не доены, или есть хотят. Страдает скотинка. Между сараями и хлевом наткнулись на два трупа. Пожилых женщин просто прирезали…
Тут они разделились – сержант остался контролировать двор, а Семен обошел снаружи и затаился у туалета. Это место из домов не просматривалось. Но к крыльцу придется мимо окон идти.
Вдруг дверь распахнулась, и с крыльца скатился мужик, которого Семен видел накануне. Теперь он был в одной рубахе и штанах, которые на ходу расстегивал, семеня к туалету. Семен приник к стене сарая. Полицай схватился за веревочную петлю, служившую ручкой, но распахнуть створку не успел. Семен пережал рот, подбил ему ноги и упер клинок в шею.
– Тихо! – шепнул в ухо.
Послышались характерные звуки и гадостно запахло.
– Обделался, сука? – прошептал Семен, чуть отстраняясь, но усиливая нажим острия в шею.
– М-м-м…
– Не дергайся! Остальные в доме? Вместе сидят?
Полицай замычал, интенсивно кивая.
– Очень хорошо!
Клинок вошел в шею. Тело дернулось. Еще один звук из штанов…
– Погань! – сплюнул Семен, обтирая нож об рубаху. – Жил, как дерьмо, в дерьме и сдох.
Он маякнул сержанту. Пока тот пробирался к туалету, подкрался к дому и осторожно заглянул в окно. Точно – за столом сидит троица. Пьют, закусывают. Удивительная беспечность. Считают – они в немецком тылу, так управы нет?
Появился сержант, покосился на труп, поморщился.
– Все в доме, – сообщил ему Семен.
Прижимаясь к стене, прокрались до крыльца. У двери замерли. Сержант кивнул, и Семен взялся за ручку, быстро распахнул дверь и, пригнувшись, проскользнул в темные сени – тут никого.
На двери в горницу петли накладные, значит, она открывается в сени. У двери прислушались. Полицаи о чем-то спорят. Переглянулись, кивнули. Распахнули дверь и ворвались.
Стол стоял в «красном» углу, полицаи за ним изумленно уставились на вошедших. Два стакана с мутным самогоном и кружка у правого замерли на полпути.
– Не двигаться!
Правый выронил кружку, потянулся к винтовке у стены. Левый тоже дернулся.
Бах! Бах!
Выстрелы «вальтера» и нагана почти слились. Правый свалился у стены, оборвав оконную занавеску. Левый сполз под стол. Сидевший в центре побледнел, медленно поставил стакан на стол.
– Фамилия?! – рявкнул сержант.
– Першин… Иван…
– Смотри-ка, как сложилось! – хмыкнул Семен, обыскивая полицая. Изъял револьвер и винтовки убрал к двери. Еще подумал было девочку позвать. Пусть посмотрит в глаза убийце её родителей, да решил – не стоит. Через окно он увидел, что Антонина у тел родителей сидит. Плачет.
– Пытать будете? – спросил полицай.
Бледнота с него сошла. Смотрит угрюмо.
– Ты, сволочь, себя с нами не равняй! – сказал зло сержант. – Хотя просто убить тебя мало.
– На кол бы посадить, – процедил Семен. – Чтоб долго сдыхал.
Першин вновь побледнел, но быстро оправился и рванул рубаху:
– На, на, стреляй, сволочь краснопузая!
– Ишь, как запел, – усмехнулся сержант, – герой-дешевка!
– Сам к немцам пошел?
– Сам. Ненавижу вас всех.
– А причина? – спросил Семен. – Мне вот очень интересно узнать, за что?
– За отца, убитого активистами в тридцатом. За братьев, умерших в голод. За все отобранное добро! За…
– Добро, говоришь?! – перебил сержант, бросив быстрый взгляд на Семена. – А теперь чужой кровью плату берешь, сволочь?
– Да, кровью! – выкрикнул Першин. – Вашей, краснопузой. Всех бы вешал да расстреливал. Ненавижу!
– Хватит! – рявкнул Семен. – Вставай.
Першин схватил стакан и лихо отправил самогонку в рот. Одним глотком. Поставил, занюхал рукавом, начал вставать и неожиданно рванул стол вверх и от себя. Стол сбил с ног сержанта, а Семен успел отпрыгнуть к окнам. Першин надвигался на Семена. В правой руке держит нож.
– Давай! – ощерился Семен, вынимая трофейный клинок.
Он легко уклонился от взмаха, отбив руку и проводя своим клинком по низу живота полицая. Успел обратным движением полоснуть вдоль бока и отскочить. Першин развернулся, схватился за бок, посмотрел на окровавленную пятерню, взревел, кинулся на Семена. И упал через шаг. Завыл, путаясь в выпавших потрохах.
– Ненави-и-ижу-у… суки…
Начал ползти к Семену. Бах! Это в голову ему выстрелил сержант.
– Оплошал, Михайлович, – покачал головой он, – ой оплошал. Как же ты нож-то упустил?
– Нет, Савельич. Нож я намеренно оставил.
– Зачем? – изумился сержант.
– Чтоб нападение спровоцировать. Хотелось в схватке его зарезать. Да так, чтобы сдох больнее. Я ему дал шанс – забоялся бы за нож хвататься, просто пристрелил бы, а так… – Семен вздохнул, – война будет долгой, Миша. Еще успеем озвереть.
– Это выходит, я оплошал, от мучений его избавив? – хмыкнул сержант. – А откуда про долгую войну знаешь?
– А ты подумай, – сказал Семен. – Сам поди видел – сколько войск к фронту идет, и где этот фронт сейчас, ты тоже знаешь. Командирскую планшетку я у тебя видел.
– Да, тут ты прав… года четыре… – тут сержант осекся и сменил тему. – Надо уходить. А ну сюда еще полицаи явятся, да с немцами.
Из хлева вывели лошадь и запрягли в телегу. На телегу полицаев сложили убитых и накрыли.
Во вторую телегу натащили провизии. Часть сложили в свои ранцы и мешки. Остальное девчонка тетке отвезет. Сама Антонина быстро собрала свои вещи и теперь ждала у телег, пока красноармейцы оттаскивали трупы полицаев в близлежащий овраг. Жаль, до болота далеко, утопить бы их там…
Через полчаса две телеги с привязанными к ним коровами уходили в глубину леса.

Глава 2

На столе лист с записями в квадратиках, от которых тянутся стрелочки. Схема выстраивалась сложная. Вроде каждый элемент с фактами вполне логичен, даже совместно с другими фактами. А возьми все вместе – не сходится. Понятно, что чего-то не хватает. Того, что скрепит всю схему, сделает понятней, логичней. Маленького винтика, но важного и незаменимого. Именно его не хватает. Где искать этот фактор?
Старший майор гипнотизирует лист, пытаясь понять направление поиска, и вдруг замечает, что нарисованная им схема неожиданно обрела контур знака вопроса. Символично. И понизу выстроились вопросительные знаки. Некоторые дополнены восклицательным…
Всю ночь Судоплатов просматривал документы. Читал копии записей, сверял со сводками. Пытался анализировать. Строил схемы, но все упиралось в один большой вопрос – как? Как свести все факторы в логичную схему?
Кто может владеть такой информацией – предположить можно. Об источнике тоже варианты имеются. Но как можно знать точно, что все произойдет именно так, а не иначе? Достоверно известно время и дата передачи обеих тетрадей. Как объяснить точные действия противника, описанные в тетрадях после известной даты? Провидец какой-то писал, но это мистика и не вариант. В какой-то коварный план немцев тоже не верилось, смысл теряется. Тогда что?
Старший майор каждый раз возвращался к стенограмме беседы с лейтенантом Денисовым. «Резеда тетрадь мне передал около десяти двадцать седьмого…» Двое суток прошло, как лейтенант добрался до особого отдела армии. Как пояснил лейтенант, после подрыва моста, вместе с отделением сержанта, пару часов держали оборону, пока немцы не организовали артиллерийский обстрел и авианалет. Пока добирались до своих, Денисов никому тетрадь не показывал, гранату и бутылку не вынимал, что подтверждают опросы бойцов отделения сержанта Давыдова. Капитан Жаринов, начальник особого отдела, организовал эвакуацию…
С тетрадью от Маевского немного сложнее – имеется рапорт капитана Перепелкина и стенограмма краткой беседы с бригадным комиссаром Серебровским. Краткой из-за тяжелого ранения, врачи не дали много вопросов задать. Но комиссар утверждал, что Перепелкин передал документ лично, а сама тетрадь получена тоже двадцать седьмого в восемь утра.
Судоплатов нарисовал очередной знак вопроса, добавил пару восклицательных, подавил очередной зевок, потер лицо и продолжил рассуждать. Передача тетрадей случилась почти в одно время, но в разных местах. В обоих случаях фигуранты погибли. Были ли знакомы Резеда и Маевский – выясняется. Эксперты-графологи дали предварительные выводы – тетради написаны разными людьми. Причем людьми с высшим образованием, а в случае с Маевским двумя минимум. Кроме медицинского, технология производства, а еще военное, кроме того, предположительно, филологическое. С последним предположением пока вопрос – но с привлечением специалистов МУРа, решится. И еще одно, что объединяет обе тетради – псевдоним «Феникс». Почему неизвестный источник выбрал такой позывной? По полноте и методу передачи больше «Сирин» подходит. Хотя в мифологии Судоплатов был не силен.
Наконец старший майор не выдержал – глаза буквально слипались. На часах пятый час доходит, а в восемь совещание у наркома. Меркулов сообщил, что как раз доставят третью тетрадь от Феникса. Если успеют, то сделают копии для анализа, а исходник направят на экспертизу. Судоплатов устроился на кушетке и закрыл глаза. Пара часиков имеется. Выспаться не выспишься, но хоть бодрее будешь…
Недолгий сон прибавил бодрости. После умывания небольшой завтрак – чай с печеньем и к наркому.
Перед дверью стоял Меркулов. Вид имел бодрый.
– Глаза красные, Павел Анатольевич, – сказал, поздоровавшись, комиссар третьего ранга. – Поспал ли?
– Удалось вздремнуть пару часов. Работал бы и работал – что не документ, то вопросов ворох.
– И много вопросов наработал?
– Целый сундучок, точнее большой сундук.
– А ключика к сундуку не подобрал? – хмыкнул Меркулов. – Я тоже всю ночь голову ломал, но ребус не раскусил. Ничего, может, с третьим «посланием» намеки на источник найдутся.
Комиссар третьего ранга глянул на часы.
– Пора, – сказал он и открыл дверь.
В приемной сидело трое – два капитана госбезопасности и пехотный майор, но Судоплатову был знаком только один – капитан госбезопасности Лукин. Меркулов, очевидно, знал обоих, так как кивнув Лукину, он шагнул ко второму капитану. Тот тоже вскочил.
– Иван! – и Меркулов крепко пожал тому руку. – Какими судьбами?
– Служебными, Всеволод Николаевич, служебными! – радостно сообщил капитан.
– Знакомься, Павел Анатольевич, это мой давний друг – Иван Савельевич Горянников.
Но знакомству помешал секретарь, пригласивший всех, кроме пехотного майора, пройти к наркому.
– Проходите, товарищи, садитесь, – сказал Берия.
Судоплатов сел рядом с Меркуловым, напротив сели Лукин и Горянников. Перед каждым лежали папки с документами.
– Для начала хочу представить капитана госбезопасности Горянникова Ивана Савельевича, – сказал Берия. – Есть мнение, направить его для работы в вашу группу, товарищ Судоплатов.
Старший майор кивнул.
– Тогда начнем, товарищи, – нарком раскрыл папку. – Итак, на повестке сообщения от неизвестного источника под псевдонимом «Феникс». На данный момент имеется три послания от этого источника. С первыми двумя вы ознакомлены. Перед вами папки с копиями, снятыми с тетради, переданной капитаном Жуковым, командиром разведбатальона. Прошу просмотреть листы с первого по девятый номер.
Некоторое время все читали, перебирая листы, лишь Лукин просто сидел. Судоплатов понял, что именно он доставил третью тетрадь и с её содержанием знаком.
– Прежде чем высказывать предположения по информации из третьей тетради, – сказал нарком, когда все закончили чтение, – товарищ Меркулов, доложит по первым двум.
Комиссар ГБ третьего ранга поднялся.
– Начну с тетради Маевского. Передана утром 27 июня лично в руки командующему генерал-майору Степанову Александру Михайловичу. Содержит общую информацию по всем фронтам на несколько дней – с 27 по 30 июня. В ней имеются данные о противостоящих силах противника, количестве личного состава и техники, звания и ФИО командующих от полка и выше. Кроме того, имеется описание так называемого плана «Барбаросса», или директивы номер 21. Отдельно от этой информации имеется описание технологии производства лекарства с названием Penicillium .
– Тетрадь Резеды тоже передана утром 27 июня, – продолжил комиссар ГБ третьего ранга. – Содержит аналогичные сведения, что в тетради Маевского, включая описание директивы номер 21. Там же описание признаков подделки наших документов и сведения о батальоне «Брандербург-800». Обе тетради объединяют – дата и время передачи и наиболее полные сведения о силах вермахта в местах передачи. Объединяет стиль написания. И самое основное, обе тетради подписаны одним псевдонимом – «Феникс». Доподлинно известно, что в обеих тетрадях после передачи ничего не изменялось и не дописывалось.
– И последнее, – Меркулов сделал паузу, – все сведения из тетради тщательно проверялись. На девяносто процентов имеются подтверждения. У меня всё.
– Хорошо, товарищ Меркулов, – кивнул Берия, – садитесь. Теперь вы, товарищ Лукин. Начните с… вашего приезда в дивизию.
Лукин поднялся и начал доклад:
– Утром 27 июня мы прибыли в расположение дивизии. Для выполнения приказа была необходимость в усилении, так как после боя группа потеряла почти весь состав. С этим вопросом я обратился к полковнику Скоробогатову. Командир дивизии пошел мне навстречу и выделил командира разведбатальона Жукова с бойцами. Кроме него в группу я взял майора Крамаренко, командира сто сорок девятого разведбата. В штабе дивизии мне передали трофейную карту с документами оберст-лейтенанта Йохана Ритгена, которого захватил капитан Жуков, вместе с картами он передал пояснительную записку в тетради. Я успел прочитать только первые листы, которые содержали описание действий противника. Отметил – краткость, точность и вполне разумные выводы с пояснениями, согласно трофейной карте. Далее читать времени не было. В Зельву как раз вошли немцы, и группе пришлось поторопиться. К спецвагону направились майор Крамаренко и капитан Жуков, имеющие опыт минирования. При закладке зарядов произошло столкновение с противником, и капитан Жуков был тяжело ранен. Он остался, чтобы подорвать заряд, и обеспечил уничтожение спецвагона. Вернувшийся Крамаренко передал слова капитана Жукова, дословно – Феникс возродится. Как случилась возможность, я просмотрел тетрадь подробнее и обнаружил там этот псевдоним. По опросам сослуживцев, характеризующих капитана Жукова с положительной стороны, подтверждаю – тетрадь написана лично капитаном. Большинство его уцелевших бойцов видели, как он работал над записями. Писал не задумываясь, от чего можно предположить – четкое знание изложенной информации.
– По содержанию тетради. Подробные действия противника в районе Гродно и общие по фронтам. Исходя из доклада товарища комиссара третьего ранга, эти данные тоже можно считать подтвержденными. Так же, как и в других тетрадях, имеется директива номер двадцать один, именуемая план «Барбаросса». Общие положения так называемого «плана Ост», некоторые иные рекомендации. Особый интерес представляет рекомендация по противовоздушной обороне городов, особенно по городу Горький.
– Лист номер одиннадцать, – сказал Берия, прерывая Лукина, – прочитайте, товарищи. Особое внимание на последний абзац.
Судоплатов нашел нужный лист и принялся читать.

«Важно! Так как заводы города Горький обеспечивают РККА до 30 % техникой и вооружением, заводы города и прилегающие предприятия, такие как Горьковский автомобильный завод, заводы Сокол, Красное Сормово, Двигатель Революции, находятся в приоритете на удар авиации люфтваффе. Прописано в директиве № 21 план „Барбаросса“ пункт № 4. В конце августа – начале сентября немецкая авиация совершит разведывательный полет для авиасъемки объектов военной промышленности города. Авианалеты начнутся по достижении оптимальной дальности авиации противника. Рекомендую провести более детальные мероприятия по маскировке объектов, а также качественное и количественное усиление ПВО города Горький и предприятий города Дзержинск. Кроме того, в самом городе будет действовать группа нелегалов, работающая на абвер. Не исключена передача сведений немецкой разведке о точном расположении предприятий и наведении сигналами самолетов противника при авианалетах» .

После прочтения Лукин посмотрел на наркома, Меркулов задумался, а Судоплатов и Горянников принялись что-то интенсивно черкать на листочках. Ясно, что необходимо провести жесткие мероприятия по выявлению вражеской агентуры. Насторожило другое.
– Какова дальность немецких бомбардировщиков? – спросил комиссар ГБ третьего ранга.
– Максимальная – до трех тысяч, – ответил Горянников. – Но это общая дальность без груза. Точка возврата – полторы тысячи. С бомбовой загрузкой гораздо меньше, плюс время на бомбометание. Выходит что-то около семиста-восьмиста километров.
– Это же… – Меркулов не договорил.
– Получается по прогнозу Феникса, – продолжил Судоплатов, – в начале сентября фронт будет проходить через Смоленск – Брянск?
– Выходит, так, – кивнул нарком. – Возникает вопрос, что некие товарищи, скрывающиеся под псевдонимом «Феникс», не верят в силу Красной армии? Стоит ли доверять такому источнику?
На некоторое время воцарилась тишина.
– Считаю – стоит! – решительно сказал Судоплатов. – Во всех трех посланиях все факты были подтверждены. И немцы действовали согласно записям. Несли тяжелые потери. При таких условиях все подозрения на отвлечение нашего внимания от чего-то – бессмысленны. А раз прогнозы Феникса сбываются, то не верить нельзя. Зная предстоящие события, мы можем предотвратить наши возможные потери и нанести свой удар. К дополнительным сведениям, таким как улучшение ПВО советских городов, необходимо отнестись крайне внимательно. Это касается и иных вопросов по Фениксу.
– Хорошо, – кивнул Берия. – Я с вами согласен. Теперь насчет «иных» вопросов. Возьмите и прочтите лист номер 12.
Присутствующие перебрали листы в папках, нашли нужный и принялись за чтение.

«4 августа 1941 года состоится совещание командующих и начальников штабов вермахта. Совещание пройдет в Старо-Борисово, в бывшей усадьбе великих князей Романовых. На совещании ожидается присутствие Гитлера. Он считает знаковым проводить совещание в доме, где ночевал Наполеон накануне Березинской переправы в 1812 году. Перед посадкой на аэродроме города Борисов самолет рейсхканцлера совершит облет города Минск. Точное время облета и посадки – не известно. Точно известно – перед совещанием запланирована встреча с военным атташе императорской Японии ».

После прочтения Судоплатов даже немного вспотел – какая информация! Боковым зрением отметил мимику капитана Горянникова и комиссара третьего ранга. Если Меркулов держал покерфейс, то капитан зловеще улыбался. Наверно, представляя, как он лично уничтожает Гитлера. Хм, сам бы не отказался. Павел Анатольевич вернулся к чтению.

«Информация без подтверждения – планируется покушение на рейхсканцлера. Инициатор генерал-майор, 1-й офицер Генерального штаба, в штабе группы армий „Центр“ Хеннинг фон Тресков ».

Тоже интересный момент. Надо будет подумать – как таковой факт использовать?

«14 августа 1941 года запланировано посещение рейхсфюрером СС Генрихом Гиммлером города Минск. Гиммлер прибудет в Барановичи, в сопровождении Карла Вольфа. Из Барановичей кортеж Гиммлера проследует через Ляховичи в Минск. Гиммлер проинспектирует концлагеря и гетто для евреев. Посетит картинную галерею и оперный театр. Не упустите такие возможности! »

– Неожиданный поворот, – резюмировал Меркулов. – Похоже на медовый пряник из ящика Пандоры…
Присутствующие с этим согласились.
– Очень точное определение, Всеволод Николаевич, – покачал головой Берия. – Сведения горячие, я бы сказал. И поверить сложно, и игнорировать нельзя.
Повисла пауза.
– Такую возможность нельзя упускать! – воскликнул Горянников.
– Ты, Иван Савельевич, не горячись, – поднял руку Берия. – Это еще проверить надо.
– Как проверить?
– Хм… – нарком развел руки. – Но согласен, – упускать нельзя. Необходимо все тщательно взвесить. Просчитать последствия. Однако работу по «рекомендации Феникса» следует начать сразу.
– Тут малой группой не обойдешься… – задумался Меркулов.
– Забросить несколько групп, – сказал Лукин.
– Забросить можно. И нужно! Нужно подобрать надежных людей с диверсионной подготовкой, знанием языка и привычками, чтобы не выделяться на общем фоне. Много ли у нас найдется бойцов с такими требованиями?
– Можно привлечь армейцев, военных переводчиков, спортсменов в конце концов, – перечислил Горянников. – Доучить, доподготовить…
– Необходимо учитывать, – сказал Лукин, – что охранять Старо-Борисово будут плотно. Наверняка служба безопасности возьмет под контроль все войска в округе. И если до начала совещания немцы что-то заметят, то самолет Гитлера просто вернется в Берлин. И у Гиммлера тоже охрана будет достаточной.
– В любом случае для тщательной подготовки очень мало времени, – сказал Меркулов.
– А если сбить самолет Гитлера?
– Тут встает вопрос времени с конкретикой – когда, где, какие силы привлечь? – ответил Лукин. – Да, цель для любого пилота вкусная, и наши соколы не пожалеют жизни за нее. Тут не один истребительный авиаполк положишь – цель оправдаешь. Или собрать авиагруппу для налета на Старо-Борисово. Но повторюсь – когда, где и как.
– Пусть это будет резервный вариант, – сказал Берия. – Но проработать обязательно с привлечением авиаспециалистов.
– Что касается Гиммлера, – продолжил Лукин, – то времени для подготовки группы перехвата тоже мало, но вероятность удачного исхода гораздо больше.
– Хорошо. Проработайте варианты с заброской групп, как под Борисов, так и под Минск. Но остается вопрос доверия источнику. Не исключено, что это масштабная провокация немецкой разведки, хотя цели таковой акции пока не ясны. – Нарком хлопнул ладонью по папке. – Что мы знаем?
– Все три послания идут от людей, которых проверить исключительно трудно, – огласил выводы Меркулов. – Где и с кем был сержант Резеда до встречи с лейтенантом? Маевский где-то месяц пропадал до появления в штабе армии. Капитан Жуков вернулся из разведки один. По его словам – группа погибла вместе с «языком», под случайной бомбардировкой. По запросу в истребительный полк, дислоцированный неподалеку, ответили утвердительно – да, такой бой случился, и место указали то же. Но это все. Поэтому полного доверия нет. Крайне необходимо выяснить – кто именно скрывается под псевдонимом «Феникс», его намерения и истинную цель. Местоположение источника. Группа это или одиночка.
– Я считаю, это группа, – сказал Судоплатов. – Организовать сбор таких данных, сгруппировать и передать с помощью людей с хорошей памятью… но смущает объем информации.
– Да, люди с уникальной памятью большая редкость, – согласился Лукин. – Найти их труднее, чем нам вычислить состав группы Феникса. Но это одно из возможных направлений поиска исходного источника.
– И кто же?
– Сочувствующий?
– В самом генеральном штабе?
– А фон Тресков не может быть Фениксом? – спросил Горянников.
– Сомнительно, – сказал Судоплатов и заглянул в блокнотик. – Фон Тресков штабной офицер группы армий «Центр». Каким образом он передает все сведения? Это уже более трех человек в группе, не считая самого штабиста.
– И большая вероятность засветиться, если исходить, что он переправил сведения по нескольким направлениям, – сказал Меркулов. – Не исключая импровизации источника по способам передачи, но в любом случае это большой риск.
– Считаю, источник имеет большую свободу передвижения, и он вне подозрений, – продолжил Судоплатов. – Пока вне подозрений. Кто бы это ни был – одиночка или группа, сочувствующий из генералитета вермахта, кто-то из нелегалов, но даже работая в том бардаке, который создавали немецкие прорывы, дело рискованное и заметное. Огромный риск не донести важные сведения и засветиться перед немецкой контрразведкой. Если источник в генштабе вермахта, то есть вероятность, что Феникс замолчит навсегда.
– Если не генералитет и штабисты, тогда кто?
– Кто-то из нелегалов?
– Тогда это должен быть не простой нелегал. С широким доступом к стратегической и оперативной информации, и достоверным прогнозированием событий.
– Брайтенбах? – предположил Судоплатов.
– Хм… Брайтенбах… – Меркулов задумался. – Он по гестапо проходит. Откуда у него стратегические и тактические сведения генштаба? Последняя связь с ним была в середине июня. Не думаю, что он Феникс, иначе бы передавал сведения по оговоренным каналам, а не известным нам образом.
– Так, товарищи, – сказал Лаврентий Павлович. – Времени мало. Проработкой всех вопросов займетесь позже. Товарищ Судоплатов, вам поручается создание особой группы при НКВД. Задачи – организация разведывательно-диверсионной работы и партизанской войны в тылу немецко-фашистских войск. Работа по «Фениксу» тоже на вашей группе. На вас же проработка действий по листу № 12. Учтите все варианты. Планы действий и потребности на утверждение мне. Учитывайте, что к группе будут приданы войска из резерва при наркомате. При необходимости привлекайте специалистов со стороны.
Меркулов и Судоплатов при этом переглянулись. А привлекать придется. Уже ощущается острая нехватка квалифицированных кадров. Возможно, получится вернуть большинство уволенных сотрудников, а иных вообще освободить из тюрем.
– Даю на это сорок восемь часов, – закончил Берия.
– Товарищ народный комиссар, – обратился к Берии Лукин. – В приемной ожидает майор Крамаренко.
Он чуть более меня общался с капитаном Жуковым. И он последний, кто его видел живым.
Берия позвонил секретарю:
– Пригласи Крамаренко.
Майор вошел и доложил, прикрыв дверь:
– Товарищ народный комиссар, майор Крамаренко по вашему приказанию прибыл!
– Проходите, товарищ майор, – сказал нарком. – Садитесь. Что можете сказать о капитане Жукове?..

Глава 3

Маша тщательно полоскала и отжимала тряпку, в которой теперь никак не угадать бывшую когда-то гимнастерку, и вновь терла пол. По сторонам старалась не смотреть. Тяжело видеть страдания людей, слышать многоголосый стон и крики боли, и никуда не денешься. Уже четыре дня в госпитале, но привыкнуть никак не получается. Как тут привыкнуть? Вскрикнул ранбольной – Маша невольно вздрогнет. Раненых в госпитале битком, везут и везут, даже в коридорах койки стоят. Полы мыть приходится часто. Что поделать, если грязь постоянно наносится с улицы. Санитары ранбольных несут, лекарства привозят, посыльные снуют туда-сюда, врачи с медсестрами выходят в редкие минуты покурить или просто подышать. Кроме мытья, уход за больными. Поить, кормить и помогать оправляться. К последнему тоже пришлось привыкать.
– Сестричка… – хрипит тяжелораненый боец, – пить… пить…
– Сейчас! – спохватывается Маша и, оставив швабру у ведра, бежит к корзинке с бутылками воды.
Раненый голову поднять не может, значит, надо налить чуть-чуть в глубокую ложку и поднести к губам.
Кому воды можно вволю, кому-то дать только-только, чтобы немного жажду утолить, а некоторым пить вовсе нельзя, лишь губы и полость рта смочить. Это Мария знала, старшая медсестра несколько раз повторила.
– Спасибо… – выдохнул боец и бессильно откинулся, закрыв глаза.
Маша вернула посуду в корзину и вернулась к мытью полов. Протирая половицы, сместилась к следующей койке, где остановилась, глянув на лежащего. Этот ранбольной несколько дней был без сознания, лишь раз очнувшись во время перевязки. Молодой, но геройский – санитары рассказали, что подобрали его около сгоревших немецких танков. Имя бойца выяснить не смогли – документы сгорели, а сам, когда очнулся, ничего не смог сказать. Маше особенно было жаль его, почему-то запал он в сердце.
Вдруг ранбольной, которого недавно напоили, захрипел, сделал судорожный вдох, выгнулся весь…
– Вера Федоровна! – крикнула Маша. – Скорей сюда!
Девушка обхватила раненого, зашептала, успокаивая, но боец смотрел в потолок, хрипел и вздрагивал. Уже спешила по коридору старшая медсестра, даже из операционной выглянул главврач.
Ранбольной задрожал, еще раз судорожно вдохнул, выдохнул и замер. Глаза остекленели…
– Отмучился, бедолага, – сказал кто-то.
Маша прижала ладони к лицу, подавляя крик. Потекли слезы. Иван Семенович отстранил Машу, тронул ранбольного за шею, вздохнул, прикрыл умершему веки и тихо сказал старшей медсестре:
– Санитаров позови, пусть в мертвецкую унесут.
Затем посмотрел на девушку. Сжал ей плечо и устало пошел в операционную.
– Выйди и слезы вытри, – шепнула медсестра.
Маша выскочила из корпуса, свернула в скверик. Слезы катились не переставая. Хотелось взвыть, но крик удалось удержать. Как к такому привыкнуть? Страшные ранения, оторванные руки и ноги, ожоги… боль и смерть…
Маша могла стерпеть боль, ни пискнув даже, но слезы удерживать не могла. При виде чужих страданий глаза мгновенно намокали. Да, комсомолка, но не сдержать… никак не сдержать.
На улице остро пахло горелым – в городке бушевали пожары, недавно авианалет был. Немцы что-то бомбили на окраине. Слышалась далекая канонада. Но несмотря на дым, дышалось легче, чем в корпусах, и особенно в палатах с ожоговыми ранениями. В госпитале стоял одурманивающий и сводящий с ума смрад. Запах лекарств и крови перебивала вонь гниения, пота и давно не мытых тел. Проветривай, не проветривай…
Со свежего воздуха зайдя в госпиталь шибало в нос так, что даже в глазах темнело, и приходилось подавлять тошноту. Конечно, потом неприятные запахи притуплялись, да и не до брезгливости было – дел невпроворот. Медбригады работали бессменно, отдыхали мало. Даже поесть да покурить – и то на бегу.
В корпусе, как обычно, шибануло в нос вонью. Как к этому привыкнуть? Переждав приступ тошноты, Маша прошла по коридору, подняла швабру и принялась домывать пол. Умершего уже унесли и белье в прачечную забрали, но на пустую койку Маша старалась не смотреть…
– Кузнецова! – из дверного проема выглянула медсестра.
Девушка распрямилась и обернулась.
– Что?
– Домывай и приходи помогать.
– Хорошо.
Уже через пару минут пол был вымыт. Маша прополоскала тряпку, тщательно её отжала, но сушиться не повесила, а пристроила в углу, ибо вскоре опять придется полы протирать.
Ведро было тяжелое, несмотря на то, что воды было всего наполовину. Маша протащила его по коридору к выходу, осторожно спустилась с высокого крыльца и свернула к кустарнику. Воду слила под куст и направилась к колодцу. Следовало сполоснуть ведро и набрать воды в запас, чтобы потом за ней не бежать.
У колодца воду набирал дядя Ваня. Ему было лет за шестьдесят, правая нога у него практически не гнулась из-за ранения, полученного еще в империалистическую. В госпитале он работал на кухне. Кашеварил и замечательно, надо сказать. Любое блюдо у него выходило – пальчики оближешь, а кулеш какой варил…
– А, это ты, Машутка-малютка? – обернулся дядя Ваня. – За водой? Давай-ка ведро, налью.
Маша протянула свое ведро. Хорошо, что не самой воду набирать. Нет, ничего трудного, просто колодезный сруб для неё был высок, а приступка у него не было.
Журавельная жердина качнулась вниз, задирая противовес, послышался всплеск, затем дядя Ваня, перебирая руками по сцепленным скобами жердинам, вытащил полное ведро воды и из него наполнил ведро Маши.
– Вот, полное. Ты погоди, я свою бадью наполню и твое ведро донесу.
– Да я сама…
– Сама-сама, – гмыкнул в бороду дядя Ваня. – Машутка-малютка, росточком с ведро.
– Да я невысокая, но мне почти шестнадцать! – на шутки по поводу своего невысокого роста Маша давно не обижалась.
– Не в этом дело, дочка, – возразил старик, – на тебе же лица нет. Сутками в госпитале работаешь.
Ветром уж шатает. И опять слезы лила, гляжу. Отдохнуть бы тебе…
– Некогда отдыхать! Война идет, а я комсомолка!
– Война… – вздохнул кашевар. – Это да…
– Я пойду, дядь Вань, там раненые…
– Как там твой? Очнулся хоть?
– Какой он мой? – смутилась девушка. – Я даже имени его не знаю.
Дядя Ваня лишь усмехнулся в бороду. В госпитале всё на виду, и то, что Кузнецова Маша чаще других ухаживает за молодым парнем, заметили все.
Тут очень сильно загрохотало. Недалеко. Отчетливо слышались разрывы и стрельба. Как будто фронт прыгнул на пару десятков километров ближе. Все, кто находился в госпитальном скверике, замерли, настороженно смотрели на запад.
– Наши ведь не пустят сюда немцев?
– Не пустят, дочка, не пустят.
Девушка ушла, мелко семеня ногами из-за тяжелого ведра. Дядя Ваня спохватился было помочь, но Маша уже подошла к крыльцу.
– Дай-то бог, дочка, – прошептал старик ей вслед. – Дай-то бог…
Маша поставила ведро в угол. И наконец заметила странную суету – медсестры и врачи сновали более озабоченно, чем обычно.
– Вера Федоровна, что случилось? – спросила она проходившую мимо операционную медсестру.
– Немцы фронт прорвали. Будем госпиталь эвакуировать.
– Что надо делать?
– Пока помоги ранбольных покормить, тех, кто в сознании.
Маша кинулась к кухне госпиталя. Там уже суетились пожилые санитарки, набирая в корзины посуду, судки с кашей и бутылки с водой. И как всегда распределили нагрузку, взяв на себя самое тяжелое:
– Ты, Маша, корми тех, кто в коридоре лежит, а мы в палатах управимся.
И ни полслова про то, что койка объекта её повышенного внимания как раз в коридоре стоит. В голосе никаких оттенков. Даже не улыбнулись. Ну, нравится парень, ну и что, дело-то молодое. Слишком молодое…
Кормежка ранбольных – работа трудная.
– Ты, дочка, меня подыми чуть, да ложку дай, сам управлюсь…
– Спасибо, сестричка, ничего, пусть больно, но я сам…
– И я как-нибудь управлюсь, дочка, ты покамест вон тех покорми…
Ворочать здоровенных мужиков то еще дело, больное место бы не потревожить. Ранбольные кряхтели, по мере сил помогая маленькой санитарке и усаживаясь так, чтобы здоровой рукой можно было поесть самостоятельно.
Раздав миски с гуляшом, Маша проверила – не очнулся ли тот молодой боец, но он даже не пошевелился. Накормила другого ранбольного и вновь проверила бойца.
– Ну, очнись же! – прошептала Маша, поглаживая перебинтованную голову. – Бедненький мой…
Парень неожиданно открыл глаза. Очнулся! Сердце радостно забилось. И позабылись все слова. Парень еле заметно улыбнулся, прислушался, и тут же его глаза стали тревожными.
– Это фронт грохочет?
– Да. Ты поешь…
– Некогда! – прервал её парень. – Найди любого командира из НКВД и передай: «Феникс возродится». Это важно. Очень важно. Только командирам НКВД, поняла?
– Поняла, – кивнула Маша и почерпнув ложкой варево, поднесла к губам парня. – Поешь…
Однако тот уже был без сознания.

* * *

Небо давно посветлело. Звезды померкли. Местами было видны серые пятна – облака. Плохо, если нагонит туч и дождь пойдет. Крыши тут считай нет – только тесом покрыта, а дранку или бересту, коей крыли подобные строения, скорей всего ободрали на растопку.
Не погреб, не землянка, непонятно что. Сруб три на три наполовину в землю вкопан, крыша двускатка и все. И это недоразумение заменяло местную гауптвахту, или холодную, как местный старшина выразился. Из удобств низкие полати и немного сена. Несмотря на все это, было даже уютно. Это не в лесу ночевать. Тут не тепло, но и прохладно. И можно вволю выспаться.
Но не спалось. В голову лезли разные мысли, а все из-за чересчур «горячей» встречи. Не так представлялся выход к своим. Думали – минуем немецкий «передок» и все, беды позади. Сейчас!..
Проще было через немцев незаметно пройти и попутно четырех гренадеров на посту вырезать.
Вообще, на прифронтовой полосе Михаил и Семен за малым чуть не вляпались. Части стояли плотно, и пришлось скрытно перемещаться, стараясь найти путь к своим. Наползались вволю…
Наконец с местом перехода определились – один фланг упирался в заболоченную пойму небольшой речушки. Осталось пройти какие-то жалкие пару километров и у своих. Но как пройти? Чем ближе к передку, тем больше врага. И местность хорошо просматривается, несмотря на высокие берега. Значит, надо ждать темноты, иначе не выйдет.
Пока спрятались в кустарнике у самой воды и принялись наблюдать. Недалеко стояли немецкие кухни и работала передвижная пекарня. Ветерок наносил сводящие с ума запахи горячей пищи, особенно терзал изголодавшееся сознание аромат свежеиспеченного хлеба. У обоих даже мысли появились с темнотой добыть буханку как минимум. Если не выйдет просочиться через линию передка, то на пекарню они наведаются обязательно…
Пока сидели в зарослях, чуть не поседели. Немцы к речке ходили часто. Аккурат мимо кустов. Сунься кто в кусты, и все. Какой-то метр всего. В эти моменты Михаил и Семен замирали, сжимая оружие и гранаты. А немцы в основном тут набирали воду. Некоторые устраивали постирушки, но ниже по течению. А раз один немец направился именно в их куст с намерением погадить. Бойцы уже приготовились к бою, сняв с толкушек колпачки и вытянув шнуры терочного запала, но засранца окликнули свои же. Что именно ему говорили, не поняли, но в общем ясно – не гадить там, где воду берут. С сумерками движение у реки прекратилось. Выждав немного, бойцы двинулись вдоль берега, прижимаясь к камышовым зарослям. Наблюдение за «передком» выявило пост, усиленный пулеметным расчетом. Всего на крайнем пункте находилось четыре человека, которые контролировали левый фланг. Другой пост располагался в ста метрах правее, и тоже с пулеметом. Но с того поста не увидят, если ползти вдоль берега. Значит, надо думать – как устранить четырех человек тут. И желательно тихо, иначе каюк.
Понаблюдав за передвижениями и сменами, решили дожидаться утра. Переход наметили на рассвете, в «собачье время», когда самый крепкий сон. Если не случится внезапной атаки или обстрела. Оптимальное время четыре утра. Как раз пройдет пара часов после смены поста.
Самое трудное самим не заснуть. Усталость сказывается – двое суток уже ползают тут. Заснешь – захрапишь. Когда ночевали в кустиках, бдящий постоянно пихал спящего, не давая храпеть, что к бодрости никак не приводило.
Сидели в камыше, слушая тихие разговоры немцев, жалея, что толком не учили язык в школе. Немцы особо не шумели. Иногда посмеивались, видимо рассказывая веселые истории. Но и наблюдать за окрестностями не забывали – постоянно из окопа торчала пара голов в касках. Где-то отдаленно грохотала канонада. Иногда в сторону нейтралки пускали осветительные ракеты. Хорошо бы такая идиллия до рассвета сохранилась…
Наконец на пост заступила новая смена. Началось то самое собачье время. Орднунг орднунгом, но немцы тоже устают, и через час на посту решили, что можно бдить не в восемь глаз, а в четыре, и пара солдат устроилась в окопе.
Через некоторое время донеслось похрапывание. Которое часто прервалось пинком бодрствующего часового. Бесхребетный с Гороховым переглянулись – пора. Часовые влево не смотрели вообще, наблюдая лишь за тем, что впереди. И бойцы начали подкрадываться. Бруствер слева выступал чуть выше, обеспечивая мертвую зону, что компенсировалось бы дополнительными наблюдающими, однако те в данный момент сопели в две дырочки.
Подобраться удалось почти вплотную. Так тихо подбираться давно не приходилось. Движения плавные, осторожные. Сдвинулся – замер, еще чуть вперед – замер. Уже слышны сопения в окопе. Осталось только выбрать момент. В руках по клинку. Удастся ли сработать втихую? Про неудачу думать не хотелось.
Уже начались сумерки. Надо решаться, ибо в любой может заявиться проверяющий, а если еще протянуть, то посветлу нейтралку точно не миновать.
Послышался звук зевка и еще что-то непонятное, будто кто-то в трубу глухо дунул. В окопе хохотнули, а Бесхребетный с Гороховым насторожились.
– Maкs!
– М-м-м? – послышалось сонное.
– Du schwein! – буркнул пулеметчик, отчаянно зевая и стараясь прикрыть рот ладонью. – Stinkendes schwein!
Затаившиеся бойцы только про свинью и поняли. И тут что-то загрохотало на юге. Бесхребетный с Гороховым не сговариваясь перемахнули через бруствер – как чувствовали – оба бодрствующих немца смотрели вправо. Сработали каждый своего – ножом по горлу. Откинули умирающих и сразу зажали рты спящим и пришпилили клинками. Лишь один успел звук издать. Завоняло. Семен невольно сплюнул, затем толкнул сержанта:
– Делай, как я.
Сдернул каску с немца, водрузил её на свою голову и высунулся из окопа. Рядом выглянул Михаил. Что там бабахнуло – непонятно, но тревоги немцы не подняли, лишь осветительными ракетами выстрелили в сторону нейтралки. Повисшие «люстры» осветили лощину и камыш. На соседнем посту крутили головами часовые. Крайний держал руку у лица, иногда выдувая дым за бруствер.
И это хваленый немецкий орднунг? Если курит, то проверяющего рядом и в помине нет. Этот пост крайний, если он явится, то пройдет через соседний. Но надо поспешить. Сержант поддел маузером каску и передал Семену. Пусть видят – головы торчат, значит, тут бдят и все в порядке.
– Быстрей, Миша, – прошептал Семен, косясь на соседний пост, – нам и так фартит как никому, пора и честь знать. Сматываемся!
Горохов быстро собрал зольдбухи, затем помог пристроить труп так, чтобы он торчал из окопа. Больше ничего забирать не стали. Жаль, пулемет не утащить, своих вещей полно. Но и оставлять не след. Семен снял фиксатор, провернул ствольную коробку MG против часовой стрелки и прихватил ее собой, а сам ствол остался торчать из окопа. Механизм притопили в речке, подхватили свои ранцы и шустро припустили по самому краю берега. Успеть бы до того, как немцы всполошатся. А еще чтобы свои встретили окриком, а не пулей. С них станется…
Громкий всхрап отвлек от мыслей. Семен посмотрел на Михаила – тот лежал к нему спиной, без движения, и не храпел. Не спит? Точно не спит. Вон, чуть голову повернул, тоже на звук среагировал. Кроме часового, храпеть некому. Часовой, кстати, кроме караульной функции частично исполнял роль запора, поскольку у двери никакого намека на замок не было, даже петли отсутствовали. Дверь просто приставили и приперли доской, на которую навалился караульный. Наверно, удобно, вот и заснул. Часовые, ептить!..
Семен хмыкнул и тут же скривился – дернуло болью разбитую губу. За компанию заныл бок – ребра намяли им хорошо. Сволочи…
Шли по нейтралке, ожидая действий со стороны своих, но ни окрика, ни выстрела. Семен с Михаилом недоуменно переглядывались – странная тишина. Двигались они осторожно, таясь только от немцев, но чтобы своим было видно. Мало ли за немцев примут, а так хоть не шмальнут с перепугу.
Всматривались в поросшие елками края лощины. Вот крайняя возвышенность, там по идее должно находиться боевое охранение, и обзор с него должен быть хороший. Если не ползти – увидишь, а они шли лишь пригибаясь. И рассвело уже достаточно…
Немцы вновь запустили осветительную. Повисшая «люстра» в растворяющихся сумерках светила уже не ахти. Оба крадущихся бойца только чуть присели. От немцев их уже не разглядеть. А от своих…
А от своих никакой реакции. А есть ли тут кто-то вообще? – подумал Семен.
Есть! Как не быть? Вот он пост. Даже в сумерках выделяется. Это не маскировка. Это преступная халатность!
Идиоты!
Взгляд сразу цеплялся именно за эти ёлки, ибо они отличались от остальных кардинально. Не цветом, не высотой, не плотностью лап. Идиот, по-другому не назвать того, кто маскировал пост боевого охранения. Нижние ветки ёлок срезаны метра на два от земли. Еловыми лапами замаскировал стрелковые ячейки, зубцы которых к тому же особо выделяются правильностью. А еще в одной из ячеек белеет лицо. Семен даже сплюнул с досады, затем тронул руку Михаила и кивком головы указал на елки. Сержант вгляделся и растерянно посмотрел на Семена…
Боевого охранения на «чудесно» замаскированном посту фактически нет. Спят все, включая «бдящего» часового. Вот и ствол «дегтяря» торчит из соседней ячейки, по сковороде заметно, но пулеметчика не видать даже. А спящий дятел ладошкой голову подпер и сопит в две дырки.
Мать его растак! А если к ним сейчас не свои бойцы пробирались бы?
Немцы, мать его растак, орднунгом на всю голову ужаленные (кстати, еще одну ракету пустили), даже предположить не могут, что по ту сторону нейтралки на боевое охранение положили большой и толстый! Спят все! Немцам даже пара бдящих часовых не помогла! Всего два бойца вырезали пост. А тут? Приходи и выбирай «языка», а остальных…
Глаза Горохова недобро блеснули. У Семена тоже зачесались кулаки. Появилось острое желание разбить лица всех причастных, начиная от часовых, заканчивая взводным.
Только они ввалились в окоп, ведущий к посту, как с немецкой стороны застучали пулеметы и взлетело сразу несколько ракет. И все в сторону речки. Очереди простригли камышовые заросли и редкие кустики на нейтралке. Несколько очередей аккурат сквозь елки прошли. Пули взъерошили еловые лапы, полетела взбитая земля. Что-то тяжело ухнуло, звякнув, будто ящик с инструментом уронили. Послышалось кряхтение и возгласы. В проходе было видно, что охранение спросонья бестолково суетится, ползая и натыкаясь друг на друга. Часовой, что спал прямо на бруствере, уцелел каким-то чудом. Сидит, недоуменно оглядывается и ощупывает голову. Смертушка-то рядом прошла. Повезло идиоту, что немцы поначалу по камышам дали, а потом на пост переключились.
Семен с Михаилом переглянулись. Видать, проверяющий на пост все-таки явился, обнаружил вырезанное охранение и объявил алярм. Теперь со злобы стреляют, или вдогон. Но не успели они, а злости хватило на время, пока «люстры» висели. Как погасли, так и пулеметчики успокоились. И зачем ракеты пускали? Рассвело уже…
А в других местах стрельбы не возникло. Тоже спят все? Впрочем, проснулись уже по обе стороны фронта и очень хотят выяснить причину стрельбы. А вот и топот слышался. Показался боец со старшинскими петлицами, следом шестеро красноармейцев пыхтят. Увидев двух бойцов в проходе, старшина будто на стену налетел и чуть не упал, когда на него сзади навалилась толпа.
– Стоп, йоп! – выдохнул старшина, уперев руки в края окопа. – Почему здесь? Что за стрельба? – и тут разглядел неуставную форму и винтовки.
– Кто такие?
Бойцы позади ощетинились оружием. Со стороны поста тоже появились бойцы. Один с петлицами сержанта.
– Товарищ старшина… – начал он и осекся. – А это кто?
– Спокойно, мужики, – сказал Горохов, – свои мы.
– Из окружения вышли, – добавил Семен.
– Та-а-ак! – протянул старшина, недобро блеснув глазами.
И Семену показалось, что недобро будет ему с Гороховым. Ясно что с подчиненными старшина строго разберется, но это свои, а вот залетные…
– Сержант Майков, наведите порядок, – процедил старшина. – А с вами еще разобраться надо, свои, или вовсе наоборот. Винтовочки бойцам передайте-ка.
Мосинку и маузер забрал рослый красноармеец и отошел в сторонку.
– Теперь пистолеты из кобур. Медленно и не дуря.
«Вальтер» и наган забрал сам старшина. Осмотрел, хмыкнул:
– Ну и ну! Теперь пошли не торопясь.
Через десяток метров окоп вывел в распадок, и Семена с Михаилом взяли под охрану со всех сторон.
– Стой! – скомандовал старшина.
Бесхребетный с Гороховым встали.
– Ты ранец сымай, ты вещмешок, – сказал старшина. – Теперь три шага вперед. Руки за голову, ноги расставить. Шире. Горелов, Коровин, ну-ка обыщите их. Мало ли что…
К Семену подошел боец с петлицами сержанта и обхлопал по бокам, из кармана вынул красноармейскую книжку и передал старшине. Тот уже изучал документы Горохова. Тем временем с ремня сняли ножны с траншейником.
– Ишь-ты! – зацокали восхищенно. – Какой нож! Глянь-ка, старшой.
– Ну-ка дай… Зо-лин-ген… – по слогам прочитал старшина. – Во как! Немецкий…
Тем временем руки проверили галифе и хлопнули по голенищам.
– А сапожки-то немецкие, – хмыкнули позади. – Оп-па!
Из голенища появился еще один траншейник.
– Попал ты, паря! – хмыкнул сержант.
– Маузер, ножи, куртка, ранец… – перечислил старшина. – И все немецкое. Что думаешь, Палыч?
– А что тут думать? Ясно все…
– И что ж тебе ясно-то? – спросил Семен.
– А то, что не свои вы.
– Ты слышал, сержант? – сказал Семен. – Логично, чё – если с трофеями, то шпион.
– Повезло на идиотов нарваться, – откликнулся Горохов зло. – Жрут тут в тылу да сладко спят… суки…
Тут к нему подскочил сержант, что Бесхребетного обыскивал.
– Суки?! Н-на! – кулак впечатался в челюсть. Среагировать Горохов не успел.
– А ну… – начал Бесхребетный, но крайний боец вскинул винтовку, и Семен только-только успел отбить приклад, целящий в лицо. Одновременно прилетело по ребрам, затем в ухо. Сильно. В голове щелкнуло…
Семен выматерился, и…
Х-ха! Отшатнулся красноармеец с разбитым носом. Х-ха! Под удар попал сержант, размахнувшийся на Горохова. Х-ха! Откатился боец справа. Х-ха, с разворотом под дых. Навстречу старшина… поднырнул под руку, перехватывая кисть, бросок, удар.
– Полежи, старшой… – прохрипел Семен, разгибаясь.
Рослый боец отбросил оружие, шагнул навстречу, широко размахиваясь. Семен быстро сблизился, подныривая под руку, и пробил двойку в солнечное-подбрюшье. Боец сложился пополам.
Тут налетели со всех сторон. Удары посыпались градом. Звон в голове превратился в гул…
– Прекратить! – рявкнул кто-то.
В голове шумело, глазах двоилось, но Бесхребетный разглядел лейтенанта.
– Старшина Комаров, что тут происходит?
– Шпионов немецких поймали.
– Ты говори да не заговаривайся! – прохрипел Горохов, сплевывая кровь.
– Встать! – скомандовал лейтенант.
Михаил с Семеном медленно поднялись.
– Кто такие? – спросил лейтенант, рассматривая обоих.
– Сержант Горохов, шестьдесят четвертая стрелковая.
– Красноармеец Бесхребетный, семнадцатая стрелковая.
– Документы имеются?
– У старшины.
Лейтенант забрал у Комарова красноармейские книжки. Долго рассматривал, понюхал, покорябал ногтем что-то посередине. При этом Семен с Михаилом понимающе переглянулись.
– Долго по тылам шатались?
– Я с Новоград-Волынского УРа, – ответил Горохов, – он из-под Лиды.
Кто-то присвистнул. И лейтенант недоверчиво посмотрел.
– Как через фронт перешли?
– Крайнее охранение вырезали и бегом сюда.
– Складно поете… – по лицу лейтенанта стало ясно – не верит. Ну да, всего два бойца с отделением справились? Как ему объяснить, что не отделение вырезали, а всего четверых. И просто очень повезло сработать тихо?
– Этих к ротному, там разбираться будем, – решил лейтенант. – Все, что с ними было, туда же. Ясно?
– Ясно, тащ лейтенант.
Полуразрушенная изба, прикрытая для маскировки срубленными березками. В окнах рам нет. Маленькая светлица со столом посередине и пара лавок. Две винтовки, «вальтер» с наганом, четыре ножа и ранец с вещмешком на столе.
– Окруженцев развелось… – старший лейтенант Мартынов с интересом изучал оружие. Долго рассматривал трофейные клинки. – Говорите, неделю по тылам шатались?
– Не шатались, – поправил Семен, – к своим шли.
– Вместе?
– Мы у Козевичей встретились. Дня три назад. Я от Лиды пробирался. Сержант от Новоград-Волынского УРа шел.
– С южной части укрепа, – уточнил Горохов.
– Складно, баете, складно… – задумался ротный. – А чего на бойцов моих накинулись?
– Это они накинулись. Как высказал все, что о них думаю! Они…
Позади кашлянул старшина. И Горохов замолк. «Зря – подумал Семен, – пусть бы ответили за преступный сон на посту».
– Комаров?
– Так и было, – признал тот.
– Ладно… – ротный посмотрел на ранец и мешок. Отстегнул клапан вещмешка…
– Я не советую ничего внутри трогать, – сказал Горохов.
Старлей глянул раздраженно на Михаила.
– Мина там, – пояснил сержант.
Позади охнул старшина, а лейтенант со старлеем отшатнулись от стола.
– Не бойтесь, если не вынимать, то не рванет.
– Комаров, саперов кликни-ка.
– Не стоит, товарищ старший лейтенант, – возразил Горохов. – Там документы важные. Особо важные. Поэтому заминировано. Документы эти могу только сотруднику НКВД передать или командиру полка.
– Брешешь, поди? – недоверчиво сказал старлей.
– Незачем мне врать, – пожал плечами Горохов.
– Ладно, не будем пока трогать мешок. А ранец тоже с миной?
– Нет, – отрицательно покачал головой Семен. – Можно открыть…
Осторожно отодвинув от мешка ранец и открыв его, командиры заглянули внутрь и принялись выкладывать на стол – четыре перемазанных кровью зольдбуха, две стопки перевязанных бечевой немецких удостоверений, початая пачка галет, банка сардин, пакет из плотной бумаги с красной этикеткой…
Быстро просмотрев зольдбухи, старлей повертел в руках консерву, затем взял пакет. Из него вдруг вывалился прямоугольник в фольге.
– Зот-тер… – прочитал по слогам надпись лейтенант, – пан-зер-счо-ко-ладе.
– Шоколад, что ли? – почему-то обрадовался старлей и зашуршал оберткой. – Ну-ка…
– Не стоит, товарищ старший лейтенант, – сказал Бесхребетный. – Нельзя его есть!
Старлей немногим до рта батончик не донес. Так и замер с раскрытым ртом.
– Там дрянь какая-то намешана. На время придает сил и бодрости. Долго спать не хочется. Но дуреют с него. Звереют даже.
– Вот тут ты точно врешь! – уверенно сказал старлей, но батончик положил на стол. – Это с шоколада-то дуреют?
– Не вру. Это не простой шоколад, откуда знаю – скажу только сотруднику госбезопасности. А то, что дуреют… на себе испытал…
Где-то заголосил петух. За дверью громко всхрапнули. Горохов повернул голову, Семен тоже приподнялся. Никто на петушиный ор кроме караульного за дверью не откликнулся, видать остальные петухи в округе на суп пошли. От мыслей о еде забурчало в животе…
Покормили их один раз, после обеда. Ржаная черствоватая краюха и подгорелая «шрапнель» была проглочена мигом и показалась самым вкусным блюдом на свете. Правда, запить принесли колодезной воды, и то хлеб. Вечером кормить не стали, только оправиться вывели раз, посоветовав терпеть до утра. Мол, нечего на них время и продукты тратить. Вот приедет особист и кранты вам. Он строгий и резкий. Приставит к стенке…
Причина такого отношения была проста – сутки назад на батальон вышли четверо. Нейтралку миновали тихо, без стрельбы. Встретившим их бойцам сказали, что по тылам долго бродили. Приняли их с пониманием. Покормили. Тут особист приехал. Расспросил, проверил документы и вдруг приказал всех арестовать. А потом пояснил – документы-то липовые. Гимнастерки слишком чистые для долгого шатания по лесам, и рожи откормленными выглядят. После чего устроил головомойку всем, за потерю бдительности. Так настропалил…
У Семена и Михаила иначе. Лица худые, уставшие. Документы… в порядке документы. Не зря лейтенант скрепки ногтем тер. Ржавые они. А у немцев блестят, хоть все зольдбухи перебери – все не ржавеют. Галифе и гимнастерки у обоих только на честном слове держатся и на въевшейся грязи. Того гляди расползутся. Зато сапоги, ножи, да не один, а сразу по паре на брата, карабин, пистолет немецкие. Консерва, галеты и шоколад специальный…
Шпион? Конечно шпион. Только так шпионы и выглядят!
Идиоты!
Мысли переключились на особиста. Станет ли слушать? Ротный точно им не поверил, но инициативничать не рискнул. Распорядился окруженцев запереть и вестового в штаб отправил.
После обеда кто-то из начальства появился – слышались четкие доклады. Горохова с Бесхребетным никуда выводить не стали, сквозь худую крышу рассматривали…
– О чем думаешь, Сема?
– О том, что приедет особист и слушать нас не станет. Приставят нас к стенке поутру-то.
– Не приставят. Есть кое-что, и слово заветное знаю.
Заветное слово и у Семена имелось, и все, а у Михаила тетрадка особой важности. Недаром гранатой заминирована. Эх…
– Не вздыхай, все путем будет, замолвлю словечко.
Семен лишь улыбнулся.
– Идрит твою! – Горохов поднялся, морщась на боль, потрогал щеку, где темнел смачный фингал. – Как же хочется нажраться!
– В смысле напиться?
– Не, именно нажраться – мяса хочу и хлеба свежего. Консервы эти в печенках сидят уже, чтоб немцам всю жизнь их жрать! Хотя мясо под водочку тоже мысль хорошая. Кстати, – прервался Михаил, – ты мне про шоколад ничего не сказал. Что там за хрень намешана?
– Извини, друг, тут как с тетрадью твоей. Пусть особист решает – важно, али нет.
– И правильно, – согласился Горохов.
– В баньке бы пропариться, – посетовал Семен. – Коростой уж покрылся, вот-вот отваливаться сама начнет.
– Да-а-а, в баньку не помешало бы сходить, да пивка после вволю напиться!
– Где ты тут пиво-то найдешь?
– Неважно, литру сразу бы выдул!
– Обдуешься с литра-то.
– А может, и нет, – и Горохов вдруг тихо засмеялся. На вопросительный взгляд Семена, пояснил: – Да случай с пивом смешной вспомнил.
– Рассказывай, раз вспомнил, – и Семен откинулся на стену, заложив руки за голову.
– До войны наш батальон в самом Новоград-Волынском дислоцировался, – начал рассказывать Михаил. – Так в субботу мы в увольнительной были и к вечеру в пивную заглянули. А там… – Горохов мечтательно зажмурился, – аж два сорта, «Жигулевское» и «Ленинградское»!
– Врешь, поди, – не поверил Семен, – я часто в Тагиле в пивную захаживал по случаю, так всегда только «Жигулевское» было. А в артель и вовсе привозили простой сорт – пиво.
– Можешь не верить, но правда два сорта. Да не важно то! Взяли мы, значит, по кружке «Ленинградского», стоим, пьем. Красота! Вкусное пиво! Думаем еще по кружке взять, только уж «Жигулевского». Тут к нам дедок подходит. В плаще, в сапогах высоких резиновых. В руке сумка полотняная, а в ней три бутылки. Угостите, говорит дед, пивком, старого бойца. Мы ему в ответ – ты че, мол, дед, водку взял, а на пиво не хватает? Тот руками разводит и предлагает: а давайте если я три литра осилю, и в гальюн ни разу не сбегаю, то платите вы, обдуюсь на месте, водка ваша. Мы смеемся: нет, дед, не три, а пять! Он – пять так пять. А че, деньги есть, полтора водки за так считай и интересно же. Скинулись, взяли десять кружек, на стол поставили. Дед свою водку в центре…
– И? – Семену стало интересно.
– Первые две дед замахнул сразу. Стоит, отпыхивается, рыгает смачно, а мы смотрим, напыжился. Думаем, всё, спёкся дед, наша водка! А тот хвать кружку и давай глотать! И еще одну. Выпил и спокойно так кисет достает. Мы ему: чего ждешь, пей давай, а он: покурю и выпью. Время есть, думаем, ладно. Так с перекурами все пять и осилил!
– И в кустики не сбегал?
– Позади пивной туалет имелся, мы в него по очереди бегали, но дед на него не посмотрел даже!
– Силен… – покрутил головой Семен. – И что?
– Что-что, накрылась водка!
– А хохма в чем?
Горохов хихикнул.
– Дед бутылки в сумку сложил и говорит: слабаки вы, ребята, со старым воякой тягаться вздумали. Смекалки у вас нема! И пошел прочь. А нам в часть пора. Ребята пошли уж, а мне по-малому приспичило. Говорю идите, догоню, а сам к туалету. Дерг одну дверь, дерг другую – занято, а приперло уж. Я за туалет, в кустики. Только распатронился, смотрю, а дед тот у забора бубнит и сапог с ноги стаскивает. И выливает!
Бесхребетный прыснул.
– Ага! – засмеялся Горохов. – Именно! Каков дед?! Обдулся в сапоги, но пивка вволю попил. «Ленинградского» сорту!
Минуту оба смеялись. Внезапно Семен вспомнил комиссара. И слова его в бреду. А бред ли это был?
Смех как обрезало…

Глава 4

– Вот же ж! – выдохнул водитель и остановил «эмку».
Сидящие в салоне вытянули шею, разглядывая препятствие. Впереди была обширная грязевая лужа, аккурат по центру перекрестка. Вроде не широкая, да посуху не объедешь. И жижа настораживала своей густотой. Странно, что дождей давно не было, везде пыль на дорогах, а тут на тебе… Сержант не рискнул форсировать напрямую, тем более что у самой кромки начинались глубокие колеи, очевидно от танковых траков. «Эмка» взяла правее, накренилась, огибая препятствие и ныряя левой стороной в жижу, мотор натужно взвыл, послышался вой покрышек, и машина замерла.
– Вот же ж! – повторил сержант. – Застряли, товарищ капитан…
Капитан вышел из машины, поправил фуражку, разгладил гимнастерку, загнав складки назад. Из-за ограды, заросшей лопухами, высунулись двое мелких пацанов, стриженные почти наголо. Капитан подмигнул мальчишкам, обошел машину спереди и покачал головой. Единственная яма с грязью на всем пути. Везде пыль, а тут жижа. И это фактически в центре городка. Из «эмки» выбрался лейтенант, и сержант-водитель через пассажирскую дверь сразу заглянул под машину.
Подбежал сержант Ковалев, командир отделения.
– Кликнуть бойцов, товарищ капитан государственной безопасности?
– Погоди… – отмахнулся капитан. – Что там, Лопухин?
– На пузо сели. Тут или тросом выдергивать, – донеслось снизу, – или вагами поднимать да под колеса доску совать.
– Дзядзьки ваенны, – услышал капитан детский голос, – тут вчерась вяликую машину цельным танхом тащылы.
– Тут завседы сыра, – сказал другой мальчишка. – Тятя адбивав, тут стаяв калодзеж. Дрэнной был, вада прытухлая, засыпали яго.
Три мелких пацана уже рядком, словно воробьи, сидели на верхней жердине. В руках по пучку каких-то листьев с толстыми черешками. Мальчишки жевали эти черешки с аппетитом, смешно морщились и при этом с интересом следили за происходящим.
– Привет, ребята! – поздоровался капитан. – Чего это вы жуете?
– Рабарбар. Хочаце?
– Ревень? Нет, спасибо. Ребята, а до места, где все командиры находятся, далеко?
– Энта штаб, ци што? – переспросил мальчишка. – Та ни, побач. Вунь, правей пажарнай каланчы, дах управы виднеецца. Там усе.
«Вот так, – подумал капитан, – все знают, что и где. А патрулей не встретилось…»
Он посмотрел в указанном направлении. Пожарная каланча возвышалась над зеленью садов, как одинокий тополь над степным ковылем. На верхней площадке пожарной каланчи находились люди, очевидно пост ВНОС. А справа действительно виднелась массивная крыша каменного здания.
– Спасибо, ребята, – поблагодарил пацанов капитан. – Ковалев, выдели людей, пусть помогут машину вытащить. Остальные за мной. Тут рядом, пешком доберемся.
Штаб фронта располагался в двухэтажном каменном здании с арками и колоннадой по всему фасаду.
У входа было суетливо. Сновали командиры туда-сюда, толпились бойцы в ожидании. Справа стоял легковой ГАЗ-А без тента, чуть дальше два ГАЗ-АА. С первой полуторки что-то перегружали на вторую. По левую сторону крыльца притулился мотоцикл ТИЗ-АМ, в люльке которого, приобняв ручной пулемет, дремал боец.
Капитан хмыкнул – обычный бардак. По пути сюда никто ни разу их не остановил. Где посты охраны и патрули? Где проверка документов? Где собственно охрана штаба? Ладно хоть пост ПВО организовали…
Охранение у штаба все же имелось. Еще на подходе капитан ощутил пристальные взгляды. А как небольшую площадь перед управой пересек, так из десятка красноармейцев, что у входа находились, навстречу выдвинулся боец с сержантскими петлицами. Он вскинул руку под козырек и сказал:
– Ваши докум…
Сержант моргнул и уставился на удостоверение в красной сафьяновой обложке, торопливо пробежал глазами документ и, отшагнув в сторону, сказал:
– Проходите, товарищ капитан госбезопасности!
– Особый отдел где расположен?
– На втором этаже. Направо по коридору. Там свой пост.
– Хорошо, – кивнул капитан и оглянулся. – Ковалев, ждите здесь. Пошли, Смирнов.

Сразу подниматься на второй этаж капитан не стал, зашел в просторный кабинет, где у карт на столах работали люди.
У самой двери на него чуть не налетел подполковник. Не дав ему опомниться, капитан спросил:
– Командующий фронтом где?
– Выехал в энский полк… а-а-а…
– Капитан госбезопасности Горянников, – и удостоверение замерло на уровне глаз.
Подполковник подтянулся.
– Начштаба подполковник Бахмарев. Вы по какому вопросу к нам?
– Мне нужны все сводки и донесения за последние три дня. И вот мои полномочия, – добавил Горянников, демонстрируя бумагу с текстом и печатью.
Нахмурившийся поначалу подполковник Бахмарев вдруг спал с лица, узрев, кто подписал документ. Но сразу взял себя в руки. Кивнул.
– Где я могу ознакомиться с донесениями? Но чтобы не мешали, – и капитан выразительно посмотрел вокруг.
– Увы…
– Тогда принесете в особый отдел фронта.
В особом отделе Горянникова встретил давний знакомый капитан Котов. После крепкого рукопожатия с ходу предложил чаю. Иван согласился с удовольствием, но тут же Котова пожурил:
– Хреново, Витя, работаешь, хреново. Мы свободно по дороге проехали – ни постов, ни патрулей. По директиве три-пять-пять-два-три работаешь? Хоть какие-то результаты имеются?
– По патрулям не ко мне, – буркнул Котов. – Это комендачам предъявляй. Я весь свой личный состав задействовал в контрольно-заградительных группах. Мало у меня бойцов, мало. И тех теряю. При задержании многие стрелять начинают. За два дня пятнадцать бойцов я потерял. Немцы диверсов пачками к нам засылают. Контрольно-заградительными группами задержано чуть менее сотни подозрительного элемента. Точнее девяносто семь. Из них выявлено тридцать один дезертир и два диверсанта. Подтвержденных. По остальным пока проверка идет. Вчера Сумароков из энского полка отличился, четверых немецких диверсантов выявил. Под окруженцев работали, да на документах погорели. Их пока в сводку не включили.
– Скрепки? – спросил Горянников.
– Они самые! – подтвердил Котов. – А еще хари сытые и щетина чуть-чуть. Это после недельного, по их словам, шатания по лесам. Сейчас немцы спешат, насыщая наш тыл диверсантами да прочими, скоро лафа закончится, будут немцы тщательнее легенды готовить. Нам бы людей грамотных подтянуть…
– Так запроси, чего сложного?
– Запроси, говоришь, – хмыкнул капитан. – Я же сказал – грамотных, имея в виду оперативников. Мне тут из политотдела помощь кандидатами предлагали. Настойчиво. Отказался.
– Что так?
– Да сущий молодняк хотели дать. Опытных нету, мол. Я их к оперативной на выстрел не подпущу, наработают, разгребай потом.
– Так в отряды их бы направил.
– Я и направил…
Открылась дверь, и вошел Смирнов с пухлой папкой. Капитаны смолкли, продолжать тему не стали.
– Мы тут поработаем у тебя в тишине, – сказал Горянников Котову, – не стесним? А то внизу шум-гамстолпотворение.
– Работай, чего уж… – отмахнулся Котов.
– Смирнов, чаю попей и присоединяйся. Помогать будешь.
Горянников и Смирнов устроились на диване, подтянули для удобства небольшой столик и положили на него папку. В течение часа они перебирали листки с донесениями и сводками. Горянников вчитывался в сводки, затем на карте находил расположение источника, а потом делал пометки в блокнотике. Неожиданно Смирнов хмыкнул и сунул в руки лист. Текст донесения был странен. Показалось, что это попало в папку по ошибке. Капитан несколько раз прочитал про себя, потом вслух:
– Хм… три тыквы треснули, одна лопнула, водка на исходе, мало семян, по три огурца на трубу… что за ерунда?
– Простая система шифровки сообщений, – пояснил Котов. – Тыквы – это танки. Треснули – значит подбиты, водка – горючее, семечки – патроны…
– А огурцы снаряды? – догадался Горянников. – Не стоит считать немцев тупыми. Догадаются.
– Если по чувашски-татарски понимать начнут. Эти донесения просто недоработали, только на русский перевели, а не переписали на привычный. И так понятно.
– Ну раз так, то ладно.
Часы кропотливого чтения рапортов с корявыми почерками и кучей грамматических ошибок, подробного анализа с привязкой по карте принесли свои результаты. Все, что Судоплатов рекомендовал сделать первично, выполнено. И этот анализ тоже. Пригодится ли эта статистика, время покажет. Составленный отчет убран в планшет.
Горянников устало помассировал ладонями лицо. Хотелось спать, а еще живот напоминал, что последнее время употреблялся только чай, и не мешало бы поесть. Хозяин кабинета вдумчиво изучал какой-то документ, и капитан не спешил его отвлекать. Котов за это время несколько раз говорил с кем-то по телефону, в кабинет часто заходил ординарец, передавая документы. Это совсем не мешало работать.
– Ты все, закончил? – спросил Котов, посмотрев на Горянникова.
– Пока да. Слушай, а тут нас покормят? Ты учти, у меня группа в двенадцать человек. Всех бы накормить.
– Накормим, распоряжусь, – сказал Котов, – а пока вот, ознакомься, что мои бойцы наработали. Посмотри, не знакомы ли тебе эти аббревиатуры?
Горянников взял протянутый лист и прочитал:
– Sonderkommando 7b… твою ж мать! Подробности?! – потребовал капитан.
– А с подробностями швах, – обломал его Котов. – Это у одного вышедшего окруженца нашли. Он пояснил, что убил одного немца, прихватил его документы и еле ноги унес. Верст пять за ним погоня шла, только болотом оторвался.
– Жаль… – искренне огорчился Горянников. – А протоколы бесед есть? Я бы сам с этим бойцом поговорил.
– Есть протоколы, и с бойцом можешь поговорить, – подтвердил Котов. – Но пояснишь ли, что за хрень эта 7b?
– Палачи. Это все, что могу сказать. То, что к тебе попало – большая удача. Я заберу эти материалы в управление. И еще… – Горянников быстро написал на листке: «На западе без изменений. На востоке тепло. Ор стоит, но дело идет», – и передал Котову. – Это надо по нашей линии передать. Срочно.
Котов вызвал ординарца и передал лист.
– В Москву, лидером, – а когда тот вышел, хмыкнул, – ор, значит, стоит. Ладно, пошли, поедим, что ли…

* * *

– Поешь…
Ложка зависла у рта – парень был уже без сознания.
– Миленький, миленький, очнись… – запричитала Маша, глаза тут же намокли, – как же так, поел бы… имя своё хоть бы сказал…
Погладив забинтованную голову парня, девушка с трудом уняла слезы.
– Пока с этих палат несите! – услышала Кузнецова голос старшей медсестры. – Первыми тяжелых выносим!
В коридорах суетились санитары – ранбольных укладывали на носилки и тащили наружу. А за окнами уже отчетливо грохотало. Бой шел где-то рядом. Неужели наши немцев не удержат?
Пробежала санитарка Евдокия Михайловна. Остановилась, обернувшись.
– Ты, дочка, не сиди, мы сейчас носилки принесем, будем тоже сердешных выносить.
Две санитарки, охая от натуги, протаскивали носилки через проем, поставили.
– Вот ведь, мужики-то тяжелые… Михайловна! – крикнула санитарка. – Вдвоем не осилим.
Ответ потонул в грохоте. Что-то сильно бабахнуло позади корпусов. С крайних окон осколками брызнули стекла. От неожиданности санитарки взвизгнули, закрывая голову. Маша же обнаружила, что закрыла собой своего милого. Покраснела, но никто этого не увидел. Первый испуг прошел, и санитарки кинулись в крайние палаты, проверять ранбольных.
– Целы все! – закричали оттуда. – Никого не посекло!
– Отодвиньте койки от окон, одеялами ранбольных пока укройте! – распорядился главврач, проскочив в операционную.
Быстро схватив одеяло, Маша укрыла раненого со стороны окна. Этот проем уцелел, но мало ли еще снаряд прилетит…
– Валя, Люда, Маша, сюда! – позвала Евдокия Михайловна. – Понесли!
За ручки носилок взялись уже четверо. Все равно тяжело. Пыхтя от натуги, пронесли по коридору, разминулись со встречными санитарами и начали спускаться по крыльцу. Во дворе стояли три полуторки и с десяток телег, очевидно местных, так как возницы были в гражданском. Одна из машин, уже заполненная ранеными, завелась и выехала со двора. Остальные машины и телеги догружались и тоже были готовы отправляться.
– Тяжелый, без сознания, – сказала медсестра, осмотрев бойца на носилках, – к телегам несите.
Что-то с треском пролетело над головами. Все, кто был у крыльца, невольно посмотрели вслед.
Недалеко вспух мощный взрыв. Еще треск. Взрыв чуть дальше.
– Тяжелыми бьют! – крикнул кто-то.
Подбежал боец.
– Товарищ военврач, немцы прорвались. Там танки на окраине уже.
– Быстрее, товарищи! – крикнул главврач. – Выносите раненых!
Санитары подхватили носилки и побежали в корпус.
– Транспорта не хватает, Карл Генрихович, – сказала Вера Федоровна. – Хорошо местные с телегами помогли, но всех не вывезти.
– Машины вернулись бы, – ответил военврач, – успели еще рейс сделать. О, едет одна!
Во двор вкатилась полуторка. Из кабины выскочил командир, а из кузова спрыгнул десяток бойцов. Командир что-то крикнул бойцам, те быстро разделились на две группы и выдвинулись за корпуса госпиталя. Сам командир с водителем направились к крыльцу.
– Капитан госбезопасности Лукин, – представился он. – Вы Карл Генрихович Маевский?
– Да, я. Военврач второго ранга.
– Я к вам по важному делу…
– Погодите, товарищ капитан госбезопасности, – прервал Маевский, – у нас тоже важное дело – раненых срочно эвакуировать, а у вас, я вижу – машина имеется.
– Машина как раз для эвакуации, но прошу не перебивать. В вашем госпитале находится военврач второго ранга Павлов Валерий Семенович.
– Да, он был мной прооперирован. Сейчас Валерий Семенович без сознания. Вон, на той телеге лежит.
Капитан сходил к телеге, удостоверился, поправил одеяло на Павлове, вернулся.
– Очень важно его эвакуировать в первую очередь, вместе с вами, Карл Генрихович, – сказал Лукин и, видя приготовившего возражать врача, добавил: – Это приказ народного комиссара.
– А как же остальные раненые? А персонал? Как с ними?..
– По возможности! – резко ответил Лукин. – Павлова в машину, догружайте ранеными и отправляйте. Вы старший в машине. Быстрее. А мы немцев придержим…
Последних раненых выносили под грохот боя, что шел уже в городке. Маша видела, как в пришедшую последней машину и пару телег быстро укладывают ран-больных и отправляют прочь. Подхватив носилки, она кинулась по коридору. В окне мельком заметила командира, явно из НКВД. «Найди любого командира из НКВД…» Девушка хотела окликнуть его, но тот уже скрылся.
– Быстрее! – крикнули от выхода. – Все на выход!
Несколько разрывов рядом. Здание сильно тряхнуло, сыпалась штукатурка, летели осколки стекла. Прикрывшись носилками, Маша добежала до койки, разложила носилки вдоль, сдернула одеяло и принялась стаскивать парня вниз.
– Немцы! – крикнул кто-то, мелькнув в коридоре.
– Как же я тебя понесу? – сквозь слезы простонала девушка. – Эй, кто-нибудь! Помогите!
По коридору загрохотали шаги. Это бежал дядя Ваня. Тяжело бежал, широко перебрасывая правую негнущуюся ногу.
– Ты чего тут, Машутка? – выдохнул он, приблизившись. – Все уж убежали. Немцы рядом.
– Дядя Ваня, помоги! – сквозь слёзы попросила Маша. – Он последний остался.
– Как же так? Забыли, что ль? – пробормотал старик, помогая уложить парня ровнее. – А сдюжишь!
Не отвечая Маша укрыла парня одеялом с головой и схватила ручки.
– Взяли!
Подняли носилки и засеменили к выходу. Руки почти сразу пронзило болью, но Маша закусила губу. Терпеть, надо терпеть! Вот уже выход, спуститься по ступеням, осторожно, чтобы раненого не уронить. Взрыв, осколками обстригло кусты около крыльца. Маша вздрогнула, но носилки удержала. Послышался лязг гусениц – что-то большое ехало по улице. Длинными очередями стрелял пулемет. На той стороне промелькнули серые фигуры.
– Немцы! – выдохнул дядя Ваня. – Налево, Маша, налево!
Протащили носилки вдоль корпуса, прячась за кустами акации. Не доходя до угла, дядя Ваня остановился. Носилки положили на землю. Старик пристально посмотрел сквозь кусты.
– Немцы. Спрятаться надо.
Он повернулся и шагнул к деревянному щиту, прикрывавшему проход в цоколь. Откинул незатейливые крючки, служащие запорами, и отодвинул щит.
– Спрячемся тут пока.
Они затащили носилки в подвал. Старик придвинул щит, закрывая проход, и прильнул к щели.
– Только бы немцы сюда не сунулись.
Бой в городе не стихал, и стреляли совсем недалеко.
– Наши где-то рядом, – прошептал дядя Ваня. – Немцев пытаются задержать.
– Так может, за помощью сбегать? – спросила Маша.
– Надо бы… – согласился старик. – Тихо!
В щель обзор не ахти, но разглядеть, что происходит, можно. Во двор вкатился бронетранспортер. Из него выскочило пять солдат, а пулеметчик нацелил пулемет на корпус. Одновременно послышались шаги по коридорам. Очевидно, немцы проникли в госпиталь через разбитые окна и теперь проверяют пустующие палаты и кабинеты.
– Чисто! – крикнули где-то. – Все русские сбежали!
Солдаты, стоящие у корпуса, опустили оружие. А Маша и старик переглянулись. Что-то упало над ними, и кто-то выругался по-немецки. Послышались голоса. Маша прислушалась. Немецкий она изучала, но с языком были проблемы, давался трудно, однако часть сказанного была вполне понятна.
– Эй, Карл, это больница, а не туалет! – крикнул крупный немец с автоматом. Он стоял напротив корпуса и смотрел на окно.
– А тебе-то что? – послышалось сверху.
– Тут, возможно, наш госпиталь будет, а ты гадишь.
– Пригоним русских – уберут. Эй, Михель, смотри!
Пулеметчик посмотрел направо и резко развернул пулемет. Прогрохотала короткая очередь. Полетели сбитые ветки и листья, кто-то вскрикнул, и наружу вывалилось тело. Дядя Ваня скрипнул зубами, Маша, чтоб не вскрикнуть, зажала ладонью рот. В убитой они узнали Евдокию Михайловну. Наверное, она не успела уйти и спряталась в кустах…
– Швайне! – выругался солдат и подошел к телу, пнул. – Это просто старуха.
– Что тут происходит? – властно спросил кто-то, спускаясь с крыльца.
– Михель, русскую ведьму пристрелил, господин фельдфебель.
– И все? Больше никого? Здание проверили?
– Яволь, все русские сбежали.
Интенсивность стрельбы неожиданно возросла. Бахнули несколько разрывов совсем недалеко. Фельдфебель скомандовал «Вперед» – часть солдат скользнула на улицу, часть запрыгнула в бронетранспортер, и машина двинулась следом. Через минуту двор опустел.
– Пора, дядя Ваня, – прошептала со всхлипами Маша. – Я задками пройду, найду наших. Должны помочь, ведь нельзя парня бросать.
– Нельзя… – вздохнул старик. – Ты халат-то скинь, белое далеко видать…
Он осторожно сдвинул щит, высунулся, осматриваясь.
– Никого. Иди, дочка, дай бог тебе наших найти…
Крапива оказалась необычайно жгуча. Нырнуть в крапивные заросли пришлось – кто-то вышел из-за дома. И разрыв, что бабахнул громко, заставил присесть. Отчаянно затирая ладошкой ожоги, Маша свернула к оврагу. Тут хоть лопух растет и никто не ходит. Стрельба то стихала, то возобновлялась, и надо было обойти этот бой. Так дядя Ваня посоветовал. Наши должны быть по ту сторону.
Пройдя вдоль оврага, Маша выбралась на околицу. Осторожно выглянула из кустов – на улице никого. Где-то впереди стреляют, значит, надо туда. Побежала вдоль, прижимаясь к жердяной ограде. Дома на улице как вымерли – жители, что не ушли, попрятались в подвалах и погребах. Добравшись до первого перекрестка, осмотрелась.
Пулеметная очередь и частые выстрелы вдруг загрохотали позади. От неожиданности Маша бросилась на землю. Бахнул взрыв, заложило уши. Взвизгнуло, и от жердины полетели щепки. Девушка вскрикнула и собралась перебежать на другую сторону улицы. Только поднялась, как что-то с треском воткнулось во второй от перекрестка дом, и тот вспух…
Маша потрясенно смотрела на разлетающиеся бревна. Сруб дома сдуло, словно тот был из легковесных спичек сложен. И одна из этих спичек вращаясь, словно городошная бита, влетела в крайний сад и легко смахнула разлапистую яблоню. Бревна все еще летели. И одно такое аккурат к девушке. Это зрелище завораживало и пугало до дрожи. Грохот заложил уши, но сквозь него пробивался чей-то пронзительный крик…
Вдруг Машу подкинуло вверх. Она обнаружила, что кто-то схватил её в охапку. Затем бросок, короткий полет, почему-то через ограду и прямо в крапиву. Не успела она опомниться от падения и даже вскрикнуть от жжения, как чья-то рука вдавила её в землю.
– Лежи! – рявкнули властно.
Бах! Бах! Бах!
Выстрелы над головой заставили сжаться от страха.
– Вставай!
Машу подхватили под поясницу, поставили на ноги и толкнули в сторону оврага.
– Бегом!
И Маша побежала. Позади громко бабахнуло и вокруг засвистели пули. Кто-то бежал следом и матерился, затем болезненно вскрикнул. Маша обернулась. Боец, зажимая рану на ноге, хромал следом. Девушка подскочила.
– Перевязать?
– Нах… – рявкнул боец, – Бегом!
Тогда Маша подхватила его под руку и помогла бежать. А позади частили выстрелы и непрерывно бил пулемет. Пули стригли заросли и кусты, но выше их голов.
– А-а-а, суки! – гаркнул боец. – Хрена вам, а не Дюжий!
В овраг за малым не свалились, слишком быстро с уклона бежали. И ранение помешало остановиться. Боец, чтобы не ухнуть с обрыва, упал, и аккурат на раненую ногу.
Так много плохих слов Маша еще не слышала. В основном боец костерил немцев, заодно какую-то дуру, что аккурат в центр боя умудрилась влезть. И что стоит столбом, когда снаряд взрывается. Если не осколком, то бревном прихлопнуло бы точно. Повезло, что он ее заметил и буквально из-под падающего бревна выдернул.
Маша покраснела. Только теперь поняв, что пока она кувырком летела через ограду, все ее прелести были всем напоказ.
Близкие выстрелы заставили поторопиться. Девушка помогла подняться бойцу, и они начали спускаться в овраг.
– Товарищ боец, – обратилась к парню Маша, – нужна ваша помощь. Из госпиталя ранбольного не успели эвакуировать, мы его в подвале спрятали…
Боец недоуменно посмотрел на девушку.
– Я-то не против помочь, даже за… – сказал и поморщился – неудачно ногой двинул, – но патронов нет, и не ходок сейчас.
– Как же тогда… – глаза тут же намокли, – пропадет ведь…
– Не реви, – буркнул боец, – сейчас доковыляем до точки, расскажешь командиру, он решит.
Но прежде им пришлось остановиться и перевязать рану, потому что штанина намокла, и уже хлюпало в сапоге.
– А ты молодец, – похвалил боец Машу, – толково перевязала.
– Я в госпитале санитаркой неделю… – засмущалась она, – меня Машей зовут. Кузнецова… я.
– А я сержант Николай Дюжий, – представился боец. – Это фамилия такая. Пошли, Маша Кузнецова, нам еще немного осталось.
Они прошли еще немного, продираясь сквозь густые заросли крапивы и лопухов. Затем лезли через ежевику. Та цеплялась за одежду как бешеная, особенно за бинт на ноге. Сержант шипел от боли – ногу и так при ходьбе дергало, а тут еще эта зараза.
Вдруг впереди послышался птичий щебет. Что-то вроде фьють-фьють-чичик. Дюжий приложил пальцы ко рту и ответил такой же трелью. Из зарослей появился боец и призывно махнул.
– Это свои, – сказал сержант, – пошли, Маша.
Под разлапистой ивой находилось семеро. Один поднялся навстречу, и Маша узнала командира, которого в окне видела. Тот с удивлением посмотрел на девушку, сразу определил, что она собралась что-то сказать, остановил её жестом повернулся к Дюжему.
– Капитонов где?
– Нет больше Капитонова, товарищ капитан госбезопасности, – угрюмо ответил сержант.
– Ты уверен? Видел – как он погиб? Может, ранен?
– Нет, товарищ капитан, – покачал головой боец, – Ромке осколком полголовы снесло. Документы я забрал.
И сержант, расстегнув клапан гимнастерки, вытащил окровавленную книжку. Капитан забрал документ, раскрыл, вздохнул. Задумчиво постучал книжкой по ладони.
– А девочку в плен где успел взять?
Маша сразу запунцовела. И только хотела возразить, но Дюжий перебил:
– Да на пути оказалась. Я как раз от немцев уходил, а она столбом посередь дороги. Вот и подцепил с собой.
– Знаем-знаем, чем ты зацепился, – хмыкнул один из бойцов.
– Я ни за кого не цеплялась! – решила вклиниться Маша. – Я вас искала. А Коля мне жизнь спас! Вот!
– Во Дюжий дает, и познакомиться успел… – хмыкнул тот же боец.
– Отставить шутки! – прикрикнул капитан. – А ты именно нас искала или кого-то еще?
– Вас, товарищ капитан госбезопасности! – воспряла Маша. – Я санитарка городского госпиталя Мария Кузнецова. Из госпиталя эвакуироваться не успела. И еще один ранбольной, дядя Ваня и Евдокия Михайловна, старшая санитарка. Мы ранбольного в подвале спрятали, только Евдокия Михайловна спрятаться не успела, и немцы её убили. Потом мы подождали, когда немцы уйдут, и я вас пошла искать.
Капитан глянул угрюмо.
– И ты хочешь, чтобы мы вернулись в госпиталь?
– Конечно, товарищ капитан, это же наш советский человек. Нельзя его бросать…
Капитан прикрыл глаза.
– У нас четкий приказ, девочка, – сказал капитан с горечью, – и мы должны его выполнять.
Маша поняла, что ей отказали. Заплакала и сквозь слезы промямлила:
– Он просил передать – Феникс возродится!

Глава 5

Красноармеец, натужно сопя и еле слышно читая надписи, водил по карте грязным пальцем. Горянников бойца не торопил. И так тот выглядел не ахти – худой, осунувшийся – глаза впали… четыре дня по лесам впроголодь, да и по выходе к своим его запугали до дрожи. Перестарались особисты, подозревая в каждом одиночном окруженце диверсанта.
– Ты не торопись, подумай…
И боец старался. Еле шевеля губами, читал названия населенных пунктов, прикрывал глаза, тер лицо. Читать карту красноармеец не умел – образование три класса, но капитан надеялся, что карта поможет, если не бойцу, то ему, хотя бы наводящие вопросы подкинуть…
– Может, особенное что видел, – предположил капитан, – необычное строение, высокий холм, башня водонапорная…
Боец покачал головой:
– Нет, не видел башен.
– А церковь?
– Да! Видел храм! – воскликнул боец, рука его дернулась было к голове. И в потухших глазах промелькнула искра. Красноармеец отдернул руку и зыркнул настороженно.
– Веруешь? – поинтересовался Горянников. – Верь на здоровье. Так ты видел там церковь?
– Видел, – подтвердил красноармеец. – Только храм далече стоял, на холме. – Село, значит, недалеко было, – кивнул Грянников. – А описать сможешь?
– Храм, – пожал плесами боец, – обычный.
– Деревянный или каменный, есть ли колокольня, и какая, действующий храм или нет.
Боец задумался. Вновь потер лицо.
– Колокольня беленая была, значит, храм каменный, а… крест был… да был.
Горянников взглянул на карту. Теперь стало проще. Болот в этих местах не так уж много. С немцем он столкнулся на выселках, что около ручья стояли, а по ту сторону ручья болото начиналось. И каменная церковь недалеко. Постарался вспомнить список зондеркоманд и направления их движения, но тут память пасовала, слишком много документов пришлось просмотреть, и не со всеми листами он тогда ознакомился. Но это пока не важно. Важно, что по зондеркоманде 7 б имеется подтверждение.
Капитан прикрыл глаза, припомнив прочитанные строчки: «Военному командованию предписано оказывать айнзатцгруппам материально-техническую поддержку, обеспечивать боеприпасами и продовольствием, местами отдыха и не обращать внимания на их деятельность. Айнзатцгруппы подчинены СС, однако отчеты и рапорта идут напрямую Гитлеру».
Не обращать внимания на деятельность…
Горянникова передернуло. Он представил, что могут вытворять эти палачи, если даже военнослужащим вермахта дали такой приказ. Подавив вспыхнувшую злобу, капитан вернулся к размышлениям.
Подчинены СС… доклады Гитлеру…
Значит, имеют мощный карт-бланш. А это мысль!
Достал из планшетки зольдбух и жетон. Повертел последний, рассматривая. А скопировать его не проблема, затем зная, где и какие зондеркоманды действуют…
– Гражданин капитан госбезопасности, а меня куда теперь?
Горянников взглянул на понуро сидевшего бойца.
– Не гражданин, а товарищ, – поправил он. – Ну-ка, расскажи еще раз с самого начала…
По рассказу бойца, его отделение следовало в полк на бортовом ГАЗ-АА, когда налетели штурмовики. «Юнкерсы» появились внезапно и сразу зашли на дорогу. Полуторку накрыло первой же бомбой, прямо под борт. Лапину повезло несколько раз подряд. Взрывом его отбросило к лесу. Проломив кусты, он влетел в бурелом, за малым не насадившись на сухие сучья. Пришел в себя ненадолго, был еще день. Ничего разглядеть не смог, в глазах все плыло, кружилась голова и тошнило. Сквозь гул в ушах слышались выстрелы. Отключился. Сознание вернулось уже в сумерках.
Первым делом ощупал себя. Ран, кроме саднящих царапин, не нашел. Если головную боль не считать. Винтовки нет, ремень сорвало. Гимнастерка практически в клочья. Потрогал голову – болит, а пилотки нет. Жаль, там иголка с нитками были.
Пополз к дороге. Долго полз, удивляясь – так далеко его отбросило. Из-за головной боли и гула в голове не сразу увидел, что по дороге идут машины и танки. Немецкие. И опять повезло – не заметили его. Вернулся в лес, отошел поглубже, наломал еловых лап для ночевки, лег и сразу уснул…
Два дня Лапин шел вдоль дорог. Живот сводило от голода. Раз наткнулся на труп красноармейца. Правая рука его была в бинтах и, похоже, бедолага умер от ранения, недавно, так как пахло не сильно. Зато имелся ранец. Правда, в нем было небогато. Из провизии – три кусочка сахара и четвертинка хлеба. И ничего, что черствый.
Из снаряжения котелок и саперная лопатка. Нож. А оружия не было. На ремне подсумки отсутствовали. Документов никаких не нашлось, только затертая фотокарточка, на которой счастливо улыбался карапуз в распашонке. Пацан…
Бросать тело он не стал. Выкопал неглубокую могилу и похоронил, накрыв голову своим рваньем. Чужие штаны и гимнастерка подошли как свои. Ботинки с обмотками в могилу положил, малы оказались…
На немца Лапин натолкнулся неожиданно. Пока пробирался вдоль ручья, заметил постройки и свернул к ним, в надежде разжиться провизией. Или поесть, если не прогонят. От усталости и голода голова совсем не соображала, поэтому поперся прямо по натоптанной тропе и натолкнулся на немца. Тот шел к ручью, чуть разведя руки. С них капала кровь, и на форме были кровавые пятна.
Оба на миг оторопели.
Немец открыл рот, но крикнуть не успел – Лапин зарядил в бубен саперкой. Как она в руках оказалась – сам не понял. Немец упал. Лапин почему-то первым делом обхлопал карманы – расческа, платок, документы, какая-то железка на бечеве. Сунул все в карман и принялся расстегивать ремень. Послышались голоса, причем голоса приближались. Тут Лапина начало трясти и пальцы перестали слушаться – кобуру никак не расстегнуть. Поняв, что достать оружие уже не успеет, он кинулся по тропинке. Позади закричали, хлопнуло несколько выстрелов, что прибавило прыти. Трехметровый ручей перепорхнул влет. Скакал через сушняк, как олень. Немцы не отставали, порой пули свистели буквально у головы, а стреляли по нему часто…
Лапин рухнул в жижу, затем, еле перебирая конечностями, дополз до кочки и повис на ней. И понял – всё, больше сил нет. Верст пять по лесу и болоту. Так он не бегал никогда. Видели бы его забег товарищи, особенно Савушкин, что физзачеты принимал. Сразу бы «отлично» поставил. Теперь зачет принимали немцы. Вот подойдут и зачтут…
Щебетали птицы. Ветерок шумел листвой осин. Немцы на зачет запаздывали…
– Как фронт перешел?
Лапин пожал плечами.
– Я все по болотам шлепал. Немцы-то в болото побоялись сунуться. Слегу срезал и шел по трясине. На наших случайно вышел. Сначала запах учуял, гороховым супом пахло, так по нему и шел, как собака. Потом голоса – матом кого-то крыли, – усмехнулся боец, – и я понял, что дошел.
Похожую историю Горянников уже слышал. И подумалось, что услышит еще не раз.
Что делать с этим Лапиным – ясно. Не так чтобы он сильно прояснил по зондеркоманде, но и это результат.
– Подтвердить твою историю некому, и проверить трудно, но… – капитан постучал пальцем по планшетке, в которую убрал жетон и документы немца, – вот эти документы говорят в твою пользу. Поэтому пойдешь на фильтр, потом на формирование.
Лицо Лапина разгладилось, глаза заблестели.
– Спасибо, товарищ капитан госбезопасности!
– Все, боец, иди, – отмахнулся тот.
Только вышел Лапин, в кабинет вернулся Котов.
– Ну как, поговорил?
– Поговорил, – кивнул Горянников, – он очень помог, так что пусть воевать идет. А после таких приключений злее бить врага будет. Ты вот что, Витя, – если столкнешься с информацией, как у Лапина, пусть даже на уровне слухов, то фиксируй и сообщай по нашей линии сразу. На имя товарища Андрея…
В дверь настойчиво постучали. Заглянул ординарец.
– Товарищ капитан, срочное донесение из энской.
И протянул лист. Котов взял его и вчитался.
– Хм, Сумароков еще в полк не вернулся, а его орлы еще двоих диверсантов отловили. Только непонятно – тут и про заминированный мешок с секретными документами, и про одного засланного диверсанта… – Котов глянул на подпись, – политрук Мануилов. Вот ведь затычка! Делов тонна, а толку грамм. Надо поторопить Сумарокова, пусть едет разбираться.
– И я с ним, – решил Горянников.

* * *

Прогорланил петух. Протяжный призыв был по-прежнему одинок. Но хохлатого одиночество не смущало и грохот далекой канонады тоже – продолжал горланить. Уже достаточно рассвело. Стало прохладнее. Спать бы и спать, ведь ночка выдалась беспокойная. На фоне канонадного гула, перед самым рассветом, вдруг вспыхнул нешуточный бой. Переполох случился знатный, если по испуганным крикам и злым окрикам судить.
Бесхребетный, вскочив, настороженно прислушался – интенсивно стреляли где-то в районе болотца. Скверно, если немцы решили идти в наступление.
Семен подпрыгнул, зацепился за стропила и подтянулся. Толком ничего не разглядел, но понял – в основном бой разгорелся там, где он с Мишей нейтралку переходил. Винтовочная скороговорка перекрывалась пулеметным грохотанием. Причем палили с обеих сторон – меж гулких ду-ду-ду «максимов», слышались отзвуки множественных очередей немецких MG. Это «веселье» сопровождалось осветительными ракетами.
Семен кликнул охранника – без толку, не отозвался. Толкнул дверь – та не шелохнулась – чем-то хорошо приперли, если только со всей дури выбьешь. Сомнительно, что боец спит, при такой заварушке. Скорей всего отошел, узнать, что там случилось. Или с испугу сбёг от греха. Личный состав тут явно с дисциплиной и уставами не в ладах.
Бой длился недолго – с полчаса. Потом стрельба стихла, но еще час была беготня и слышались приглушенные разговоры. Вернулся охранник. На вопрос Бесхребетного ответил – не твое дело, мол. Потом в округе затихло.
Семен, прикинув расклад, пришел к выводу, что это алаверды от немцев. Наверняка предприняли вылазку за «языком» к нашему передку и были обнаружены. Не зря, ох не зря они с Мишей кулаками помахали на позиции.
Устроившись на нарах, попытался заснуть, а что еще делать? Сон пока не шел. Вспоминал явление местного политрука. Вот ведь зараза, как мир тесен. Этот Мануилов много кому крови подпортил на почве борьбы с «вредителями и врагами трудового народа». За косой взгляд, за резкое слово, а кого за прошлое, что быльем поросло, да не забылось. Политруку плевать на изувеченные судьбы, он же пламенный борец за дело революции…
Мануилов заявился к вечеру – злой, даже бешеный. Глаза красные, слюна брызжет. «Предатель, подлец, сволочь…» – проклятия, перемешанные с матом, так и сыпались на Бесхребетного. Явившиеся вместе с политруком командир батальона и ротный недоуменно переглядывались. В какой-то момент вышедший из себя политрук выхватил револьвер и выстрелил в Семена. Пуля впилась в стропилину только благодаря ротному, что подбил руку. После чего командиры хоть и с трудом, но уняли политрука и куда-то увели. Не прошло и пяти минут, вернулся ротный и распорядился увести Горохова в другое место. Мол, чтобы не сговорились…
Семен долго не мог уснуть. Размышлял. О том, как он пробирался по немецким тылам, как врагов уничтожал, как Михаила встретил. Как нейтралку переходили. Везло им обоим невероятно, пока своих не встретили. И сразу все наперекосяк. А еще когда-то удивлялся – откуда столько дураков в армии? Надо же, «рассадить, чтобы не сговорились»! А Мануилов? Ведь это он приходил и разглядывал обоих сквозь доски наката. И через шесть часов взбесился? С чего? А командир батальона его послушал…
Эх, сработает ли словечко заветное? У Миши, вон, что-то весомое в тетрадке имеется, недаром заминировал. А у него только слово и шоколад с химической дрянью. Не факт, что поверят…
Вспомнилось, как этот шоколад он добыл. К вечеру того дня, когда он ушел от селения и прирезал двоих немцев, Семен долго сидел на обочине в кустах, наблюдая за немецкой танковой колонной, что пылила по грунтовке. Перед танками прошли грузовики с прицепленными орудиями и несколько бронетранспортеров с пехотой. Разрыв меж колоннами был невелик, и Бесхребетный не рискнул сделать рывок. Затем прошелся вдоль обочины и понял – искать место, где можно перескочить эту дорогу, бессмысленно. Пришлось ждать, пока пройдет техника.
Вдруг один из танков взревел мотором, несколько раз дернулся, будто спотыкаясь и, выбросив вверх облачко черного выхлопа, заглох посреди дороги. Сидевший на башне танкист сунулся в люк, но сразу вернулся. На пыльном лице немца Семен заметил досаду. Бесхребетного тоже злоба взяла – надо же танку встать именно тут. Придется все-таки другое место для перехода искать.
Пара танков, что ехали следом, вовремя сманеврировали, объехав сломавшегося по обочине.
Последний остановился, и торчащий из люка танкист перекинулся парой фраз с командиром. Тот помотал головой, что-то ответил и махнул рукой. Танк взревел мотором и тронулся, оставив экипаж самим разбираться с проблемой. Танковая колонна удалилась, а танкисты тем временем высыпали наружу и теперь сгрудились у моторного отделения. По сторонам не глядели, что-то пытаясь сделать. Одна забота – что там с двигателем?
Семен повертел головой, осматриваясь. С запада пока ничего не видать – пыль столбом. А если отойти и рискнуть? Заметят или нет? Или перестрелять этих беспечных немцев? Может, провизией повезет разжиться…
Так вроде это «троечка», и в экипаже пятеро. Командир с гарнитурой на башне сидит, четверо на корпусе ковыряются, снимают что-то. Или фильтры забило, или карбюраторы засорились. Вон какую пылищу подняли.
Тут командир что-то сказал, трое спрыгнули на дорогу и направились к лесу. Вслед командир что-то прокричал, показывая руками что-то большое. Семен расслышал ответное «яволь» и начал отползать к сосенкам. Оружия у немцев он не заметил, лишь один в руках топорик держал. Слеги вырубить хотят? – предположил он. Разместившись за двумя сросшимися стволами соснами, Семен достал два трофейных клинка и сунул в голенища. Ранец с вещами пока в сторону, чтоб не мешался. Приготовил карабин, жалея, что пистолетов не затрофеил.
В лес зашли только двое. Третий остановился у кустиков, распатронил комбинезон и принялся отливать. Остальные осмотрелись, пощупали сосенку, посовещались, решили – толстовата, подошли к осине в руку толщиной, довольно кивнули, и тот, что с топором, принялся рубить ствол под корневище. Через три взмаха осинка с противным скрипом стала заваливаться к дороге.
– Шайзе! – выкрикнул третий танкист, отскакивая. – Вилли, ты идиот! Снаряды бы так подавал, как деревья рубишь.
– Сам бы и рубил, – ответил второй танкист.
– Мне нельзя. Я наводчик, натура тонкая. Мне по русским еще стрелять. Лучше топор Ковальски отдай.
– Не-не, – замотал головой другой танкист, – я повелитель радиоволн, мой инструмент – отвертка. И из меня дровосек, как из тебя радист. Пусть Вилли дерево рубит, ему полезно. Какая разница, что подкидывать, снаряды или бревна?
Наблюдая за немцами из-за стволов, Семен прислушивался к разговорам и жалел, что ни черта не понимает. Немцы посмеивались, тыкая друг друга пальцами, явно споря в шутку. А Бесхребетный злился – подобраться не выйдет. Надо уходить. И тут один из танкистов, отсчитав шагами три метра, в несколько взмахов перерубил ствол осины. Затем он поднял трехметровое бревнышко и положил его на плечо, а остальные, шутя над ним, принялись оттаскивать крону. Это шанс, понял Семен – немцы сгрудились, встав спиной к чаще, а там орешник.
Сжав зубы, он скользнул к кустам. Не успели немцы оттащить мешающую осиновую крону, как позади возник русский с клинками в обеих руках…
Два быстрых движения и прыжок к третьему. У немца округлились глаза, он отшатнулся, и клинок прошел выше, располосовав щеку. Но немец закричать не успел – оба «золингена» поочередно вошли в тело. Один в шею, второй в правый бок. Танкист выронил бревно и громко захрипел, валясь на землю. В глазах ужас, руки пытаются закрыть рану в шее.
Двое других распластались в разных позах – один на спине, уже затих, второй, навалившись на осиновую крону, еще «отходил», лишь ноги мелко подрагивали.
Семен замер, прислушиваясь. Пока резал немцев, громкий треск стоял. Но от танка слышались удары по железу. Пригляделся – командир так и сидит на башне в гарнитуре, а танкист что-то молотком то ли приколачивает, то ли сбивает.
Семен выдохнул. Самого начало потряхивать. Троих в пару секунд порешить – не баран чихнул. Повезло, что обычные танкисты, беспечные, непуганые, к слову – из оружия только топор. Будь эти трое следопытами, которых поутру прикончить удалось, просто ушел бы, не рискуя. Но как трясет-то!
Присев на срубленный ствол, Семен смотрел на последние секунды жизни немца. А еще живы и здоровы двое, но их так просто не взять. Танк от леса стоит на приличном расстоянии, и незаметно подобраться – не выйдет.
Хорошо бы с этими тоже разделаться. В танке наверняка имеется запас продуктов, те же консервы, или галеты, хлеба свежего бы… А еще оружие. Нет, боеприпасов более чем достаточно, и маузер менять – смысла нет. Пистолет с боезапасом бы раздобыть. Однако продукты предпочтительнее.
Семен собрал свои вещи в одно место. Взял карабин и пару гранат. Оба трофейных клинка заняли свои места в голенищах. Выдвинулся к самому краю.
Танкист продолжал что-то править молотком, а командир, видать, успел слазить внутрь. Теперь он что-то жует, рядом ранец лежит, гарнитура вверх сдвинута. Иногда посматривает на лес. Значит, скоро всполошатся. Надо решать – или плюнуть и уходить в лес, или попытаться снять обоих из карабина – по-иному никак. Встал танк хотя бы на десяток метров ближе к лесу…
Командир привстал, глядя на лес.
– Kowalski! Todt! Klebke! – крикнул он.
Немец прекратил возиться с инструментом и тоже смотрит на лес. Всё, медлить нельзя. Первым командира, у него кобура виднеется, а у механика оружия нет, лишь молоток в руках. Маузер рявкнул одиночным и сразу прицел на второго – выстрел. Семен выругался – не успел! Командиру он в грудь попал, тот раскорячился между люков, но второй танкист успел нырнуть за корпус. Прыткий, сволочь, – думал Семен, делая рывок к танку. Бежал быстро, рывками влево-вправо, но выстрелов не последовало. Рухнул у корпуса и перекатился к гусеницам вплотную. Осмотрелся – немца нигде не видно. Сбежать к противоположному лесу он бы не успел.
Куда делся немец, Семен понял, когда на гусеничную полку забрался – танкист через боковой люк башни в танк залез и теперь истерично орал что-то. При этом тело командира елозило, будто живое. Нет, он мертв, просто одна нога в люке, вторая снаружи, и теперь механик пытался вытолкнуть ногу мертвеца, чтобы задраиться.
– Не шали! – крикнул Бесхребетный, осторожно заглядывая внутрь.
В ответ прострекотала очередь. Все пули ушли в небо. Вот ведь ситуация – просто так с тела кобуру не снимешь. Стянуть тело и разжиться пистолетом? Тогда танкист точно задраится.
Послышался гул техники. Оглянувшись, Семен выругался – судя по приближающемуся облаку пыли, идет колонна, и крупная. Немец тоже понял – спасение рядом, и принялся громче орать и стрелять через проем люка. Бесхребетный досадливо сплюнул, выхватил «колотушку», снял колпачок и дернул шнур. Гранату кинул в башню и, прихватив ранец, прыгнул вниз.
Панический крик обреченного, взрыв, и сильный толчок в спину. А в ранце ничего кроме початой пачки галет и упаковки с шоколадом не нашлось…
Семен понял, что проснулся. Небо уже посветлело. Было свежо и тихо. Даже канонады не слышно. Полежал. Даже удалось вновь задремать, как протяжный петушиный крик разбудил окончательно…
Дверь отворилась и, пригибаясь под низкой притолокой, в сруб зашел старшина. Комаров держал в руках котелок и четвертину ржаного хлеба.
– Доброе утро, хороняка! – поздоровался он.
– И тебе здорово, – кивнул Семен, поднимаясь.
– Вот, завтрак тебе принес, – и старшина протянул котелок с ломтем хлеба.
Внутри оказалась та же «шрапнель», холодная, хоть не пригоревшая, но хлеб был свежим и пах просто чудесно. Семен с жадностью накинулся на еду. Пока он ел, старшина свернул козью ножку и закурил.
Когда котелок опустел, старшина отцепил от ремня флягу и протянул её Семену. Тот глотнул, удивился содержимому и приложился еще.
– Спасибо, – кивнул Семен, протягивая флягу старшине. – С чего такая щедрость?
– За то, что промолчал, – хмыкнул старшина. – И за урок, что ты с сержантом нам преподал. Слышал, что ночью творилось?
Следом Комаров поведал, что ночью дозоры заметили шевеление в кустах. И выдвинутое к самому болоту охранение смогло перехватить немецкую группу. В завязавшейся рукопашной бойцы часть немцев перебили и смогли отойти, прихватив одного раненого немца. А потом с немецких позиций ударил пулемет…
– Жаль, «языка» не донесли, – посетовал Комаров, – сдох, зараза, а то бы прояснил по тебе, раз командиры не верят.
– А ты, стало быть, веришь?
– Верю! – стукнул старшина кулаком об колено. – Я ведь в армии шестой год. По виду и ухватками видать – что свои. И трофея вы справного принесли, и вид имеете – что верится…
– Воевал?
– Финская, – ответил Комаров. – А ты? Тоже, видать, воевать приходилось.
– Нет, в финскую не довелось, но повоевал. Где – не спрашивай. Подписку давал.
– Даже так? Хм…
Минуту оба молчали.
– А наш политрук батальонный, чего на тебя так взъярился?
– Дела давние, – отмахнулся Семен. – Давно его знаю, пакостить уж горазд. И все умными словами складно объясняет, да толку от того… а-а-а, – махнул рукой в сердцах, – не спрашивай лучше. Ведь тоже на карандаш возьмет. Ты лучше поясни – что там произошло, что политрук ко мне бешеным зверем примчался?
– Сам не знаю. Он как на тебя с утра глянул, так к ротному сунулся. Что там было – не знаю, но спорили громко. Затем политрук вышел. Довольный. И в штаб убыл. А вечером прибежал уже злой. Кликнул ротного и к тебе.
Семен в раздумьях почесал затылок – ситуация не прояснилась. У Мануилова поддержка имелась в виде родственника в политотделе армии. Вот и думай, голова, к чему готовиться. Ясно, что выбор невелик, и варианты не радуют – все одно хреновей другого.

* * *

Бой в городе стих. Иногда слышались короткие очереди и одиночные выстрелы. В паузах становилось так тихо, что Николай и Маша переглядывались. Когда стреляли, Дюжий прислушивался и мрачнел. Девушка тревожно смотрела на сержанта.
– Из маузеров бьют, – пояснил он, вздохнув. – Отошли наши, видать…
Вновь несколько выстрелов и взрыв, на гранатный похожий. Сержант насторожился – звук пришел вроде как со стороны госпиталя. Но потом стало понятно – где-то на окраине стреляли.
– Ты окрестности хорошо знаешь? – спросил Дюжий.
– Город знаю, а так нет. Тут тетя живет, гостила у нее. А я из Коврова.
– Жаль, провела бы нас тайными тропами… – сержант поморщился, ногу постоянно дергало.
– Болит?
– Терпимо…
Ответил вроде не зло, но с досадой. Не то, что ранен, а то, что приходится сидеть, когда товарищи воюют. И вовсе не больно…
Госпиталя из оврага не видно, для этого надо по откосу сквозь заросли ежевики продраться, обойти ивняк, миновать грунтовку, ограду, пройти по выкошенной лужайке…
К корпусам отправился капитан и шестеро бойцов, а раненого сержанта оставили девушку охранять.
В овраге, заросшем ивняком, лопухами и ежевикой, царит прохлада. Земля влажная, копни чуть и родничок забьет. Ключик имеется, но ниже по оврагу. И уходить придется именно так, и ничего, что балка направлена на северо-запад, откуда немцы удар нанесли. Зато под прикрытием заросшего ручья можно проскользнуть незаметно. Под самым носом у немцев.
– Важная птица твой Феникс, – тихо сказал Дюжий, вспомнив, как товарищ капитан подпрыгнул после тех слов.
– Он наш, он советский человек!
– Да знаю я. Только бы вытащить этого «феникса» тихо, без боя…
Дюжий вздохнул и вновь потер ногу. Не бегун…

Единичные кусты акации и выкошенная трава вокруг госпиталя. Хуже не представишь. Подобраться незаметно к корпусу сложно. Немцы во дворе галдят, а в здании тихо. Есть ли там кто, непонятно. Группа скучилась у крайнего куста. Наблюдали.
Корпуса госпиталя бревенчатые, но стоят на полуметровом каменном цоколе. До окон два с небольшим метра. Высоковато, сразу не допрыгнешь. Жаль, что Кузнецова плохо коммуникации здания знает. Опросили тщательно, хоть что-то выяснили. Вот то окно вроде как операционная, а напротив должна быть кладовка. И у нее в полу люк в цоколь должен быть, но Кузнецова не уверена.
Забрать парня проще с фасадной стороны, но там немцев полно. Вон, корма танка виднеется, и немцы с двигателем возятся. И еще грузовик какой-то. Незаметно не проникнуть, так что не вариант.
– Тащ капитан, – прошептал Красин, – вон продух, может, услышит дед и посоветует чего?
Действительно, в каменном цоколе имелись продухи. Если дед там, то подскажет – где этот чертов люк. Единственно что непонятно – если перед госпиталем немцев много, то почему вокруг корпусов никого. Или пока не успели свой орднунг сюда завести? Рискнем…
– Карасев, Тамарин, давайте мухой.
Два бойца метнулись к углу. Прижались спиной к цоколю. Затем один сцепил руки в замок и подтолкнул товарища к окну. Тот на мгновение застыл под окном, быстро заглянул и так же быстро скользнул внутрь. Выглянул, подал знак – все тихо. Еще два бойца метнулись к корпусу. Следом перебежал Лукин. Двое остались прикрывать.
Продух пядь на пядь размером был закрыт затычкой. Вынув ее, Лукин заглянул внутрь. Темно.
– Иван Андреевич? – тихо позвал капитан.
Тишина. Капитан еще раз позвал старика.
– Х-хто тут… – выдохнули из продуха.
– Свои, Иван Андреевич. Привет от Машутки-малютки…
Через минуту люк освободили от крупного мусора, перемещая его в стороны и стараясь не задевать стеклянные осколки. Внутри тоже пришлось повозиться с наваленным хламом. Перетащить через люк носилки с раненым не вышло, а привязывать его времени не было. Пришлось паре бойцов спуститься и вытаскивать раненого на руках. Следом передали носилки. Но укладывать сразу не стали, еще как-то через окно спустить надо. Носилки передали вниз и собрались передать раненого. Тем временем с цоколя пытался вылезти старик. Ему помогал боец, подталкивая снизу, сверху тянул другой. Грузное тело и негнущаяся нога очень мешала. Стоял громкий шорох и пыхтение. Один из бойцов, и сам Лукин, что вели наблюдение за немцами, шикали, но тише не выходило – слишком много мусора и стеклянного крошева.
Только удалось вытолкнуть старика, как оба наблюдающих тревожно зашептали:
– Внимание! Тихо!
Один из немцев, спрыгнув с крыла грузовика, где он копался в двигателе, направился к крыльцу.
– Michel, – сказали ему вслед, – nimm mehr lumpen.
Бойцам с раненым на руках пришлось отойти от окна и прижаться к стене у двери. Боец со стариком нырнули в кладовку. Другому бойцу пришлось скрыться за дверью кабинета напротив. Лукин метнулся в палату и, сдернув с койки смятую простыню, скомкал и бросил в проход. После чего встал за дверной косяк кладовки.
Немец вошел в здание.
– Oh, lappen!
Зазвенели стеклянные осколки. Немец явно поднял простыню и стоял, её рассматривая.
– Schmutzige…
Лукин скрипнул зубами. И чего ему не нравится? Тряпка как тряпка, и вовсе не грязная. Мятая, это да, и её хватит, чтобы оттереть руки всему отделению. Немец двинулся по коридору и, судя по шагам, направился аккурат в ту палату, где укрылась пара с раненым. Капитан следил за врагом через дверную щель – вот он, еще шаг и он увидит ребят с раненым. Лукин метнулся к немцу, зажал ему рот, подбив под колени, осадил на пол. Выглянувший из палаты боец всадил в грудь нож. Немец затрясся, не желая умирать, заелозил ногами. Начал биться. Еще несколько ударов ножом, и капитан, тихо матерясь, опустил тело на пол.
– Michel?! – Снаружи эта возня явно была услышана, и немцы насторожились. – Michel!
Несколько солдат с карабинами наперевес двинулись к зданию. Немец на мотоцикле направил пулемет на окна.
– Быстрее! – выдохнул Лукин.
Время поджимало, раненого спустили, не особо осторожничая, сразу на носилки уложив. Спрыгнули бойцы, подхватили носилки и бегом. Дед медлил, смотря на удаляющихся ребят.
– Иван Андреевич, спускайтесь.
Лукин уже перелез и сдвинулся, чтобы помочь старику.
– Не уйти мне, – покачал головой тот. – Не бегун я. А к германцам еще с империалистической большой должок имелся, теперяча и подавно. Вы уходите, и это… дай.
Уже у перелезшего бойца дед попытался вынуть из подсумка гранату. Лукин взглянул Яснопольскому в глаза и понял – не переубедить.
– Отдай, Клим.
– Французская ишшо, ладноть! – хмыкнул старик, получив гранату. – Это… идите, мужики, и не поминайте лихом!
Иван Андреевич развернулся и зашагал к выходу, с трудом перебрасывая негнущуюся ногу. Уже у выхода вытащил кольцо, прижал руку с лимонкой к сердцу, прикрыв полой пиджака.
– Хальт! – выкрикнул немец, встречая выходящего старика.
Яснопольский дышал тяжело. Шагать было трудно, зная – что впереди, но иначе он не мог. Перекидывая искалеченную ногу на ступень ниже, отпустил предохранительную скобу, негромко хлопнул капсюль. Немцы не насторожились. Потекли последние секунды. Иван Андреевич остановился, спустившись с крыльца. Посмотрел на Евдокию Михайловну – тело так и лежало у кустов.
– Уже скоро, Дуняша… – И на душе стало спокойно и легко.
Мотоциклист тронул свой «цундапп», намереваясь объехать корпус госпиталя. Остальные немцы настороженно приближались. Это хорошо.
– Wer bist du? – спросил немец, направив в грудь карабин.
– Смерть ваша! – ответил дед торжествующе. – Гореть вам в аду!..
Лукин успел миновать выкошенный луг. До кустов остались какие-то метры, как боец, прикрывающий отход, дал очередь за корпус. Взревел двигатель, из-за угла вылетел «цундапп» и воткнулся в акацию. Одновременно за зданием грохнуло, а потом немцы заголосили. Это прибавило прыти. Не дураки, сразу поймут и преследование начнут.
– Ходу! Ходу!..
Очередь и разрыв насторожили. Следом послышались выстрелы маузеров.

– Эх, тихо не вышло, – посетовал Дюжий, досадливо стукнув по колену. И тут же зубами от боли скрипнул. – Вот что, Маша, жди тут ребят, а я вон туда. Прикрыть ваш отход надо.
– А… – начала было Кузнецова, но сержант её перебил:
– Надо, Маша, надо!
И прихрамывая, полез на откос, где росла разлапистая ветла с толстым стволом.
Лукин и Карасев сбежали в лощину последними.
– Красин, Тамарин, – сказал капитан, – смените ребят на носилках. Где Дюжий?
– Позицию занял, вон у ивы.
Лукин посмотрел вверх и увидел Дюжего. Лицо серьезное. Сержант кивнул. Лукин, помедлив, тоже.
– Уходите, товарищ капитан госбезопасности, – сказал Карасев. – Мы прикроем.
– Хорошо, – кивнул Лукин. – Красин, Тамарин, Кузнецова, вниз по оврагу марш! – потом он посмотрел на сержантов. – Вы это, мужики, оттяните немцев вверх по оврагу, и уходите. На северо-западе, у излучины реки мы вас будем ждать до утра.
Сказал и быстро догнал носильщиков. Через минуту за спиной разгорелся бой. Несколько взрывов, короткие, но злые очереди, перестук карабинов, вновь взрывы…
В груди болело. Понимали мужики, на что шли. Но у излучины они будут их ждать. И надеяться…

Глава 6

Костер давно прогорел. Угли еле тлеют. Небо посветлело, но в чаще еще темно. Серые контуры деревьев вокруг и тела спящих бойцов. Устали ребята, сопят, похрапывают.
Глаза слипаются, но спать… нельзя спать – опять приснится…
Чичерин дотянулся до котелка, вода еще оставалась, теплая, но немного взбодрила. И вновь мысли о Витьке. Нет, лучше не вспоминать. Но такое захочешь, не забудешь. Страшная смерть…
Если бы не сержант, так и сидел бы в немом отупении, глядя, как немецкий танк двигается к мосту, размазывая гусеницами мертвых коров и людей…
А друга не видно. Слишком много навалило тел меж мостовых перил. Смог ли он добраться до обрыва и замкнуть цепь? И вдруг он видит Витьку. Он что-то говорит. Нет, ничего не слышно, далеко, и нельзя в канонаде боя ничего услышать. Можно только видеть. Можно ли увидеть крик? А вот можно!
«Взрывай, Юрка! Взрывай!»
Танк дополз уже до середины моста.
– Взрыва-ай! – отдалось в голове многоголосьем.
– Йы-ы-ы! – взвыли рядом. Тело пробило ужасным холодом. Стало до жути страшно.
Что-то сержант орал, дергая машинку к себе, но оглушенный лейтенант резко повернул ключ и навалился на ПМ-2, вдавливая её в песок.
Земля вздрогнула, и пришел оглушающий рев, после исчезли все звуки…
Невольный стон. Встрепенулся сержант. Осмотрелся, сонно моргая, уставился на Чичерина.
– Не спите, товарищ лейтенант?
– Да вот… – пожал плечами Чичерин. Получилось виновато и как-то по-детски.
Степаненко сел, потер лицо, затем глотнул воды из котелка.
– Этим нужно переболеть, и желательно быстро, – жестко сказал сержант. – На войне убивают, лейтенант. От этого никуда не денешься. Поминать и оплакивать будем потом. А сейчас надо воевать. С умом. Ты командир. И бойцы на тебя как на знамя смотрят…
А ведь прав сержант. Если б не он…
…В ушах стоял звон. В глазах троилось. Тошнило. Все болело, будто взяли за шиворот и шваркнули об землю со всей дури. Неужели так с двух ящиков бабахнуло? Или в быки больше взрывчатки заложили? Чичерин осмотрелся. Рядом бойцы еле шевелятся и беззвучно рот разевают. А что там немцы? Не успел лейтенант приподняться и посмотреть на тот берег, как сверху начали падать кровавые ошметки. Люди шарахались от них, как от гранат. А лейтенант не мог оторваться от коровьей головы, частично без шкуры, без одного рога и без челюсти и с единственным глазом. Говядина лежала на бруствере, и казалось, что мертвый зрачок пронзает лейтенанта насквозь.
Позади кого-то вывернуло. Лейтенант вздрогнул и оглянулся. Степаненко утирал рот, косясь на нечто у толстенной сосны.
– Не… смотри… командир… – выдохнул сержант между спазмами. – Там…
Чичерин взял себя в руки и повернулся к мосту. Но все же взгляд задержался на говядине…
От моста мало что осталось. На месте центрального быка плавает бревно и множество мусора. Показалось, что река в этом месте стала шире. Даже настил съезда исчез, а он больше на самой земле лежал. По берегу сдуло весь камыш. И все вокруг было усыпано красным…
А где танк? Башня валялась в канаве, в которую Чичерин с Юркой с первыми выстрелами скатились. А корпуса не видать. Утоп?
После взрыва стрельба смолкла, будто контузило вокруг всё и вся. Но немцы очухались первыми – пулеметными очередями прошлись по гребню. Где-то на том берегу взревели танки.
Первым опомнился Степаненко:
– Уходим, лейтенант! Уходим!
Чичерин развернулся, и его взгляд зацепился за то, что было когда-то человеком. Сержант, недолго думая, подхватил оцепеневшего лейтенанта и поволок в глубь чащи. Следом побежали уцелевшие бойцы. Первый снаряд лопнул где-то вверху, попав в сосну. Взвизгнули осколки, впиваясь во все вокруг. Степаненко с Чичериным рухнули на землю. Но сержант вновь вскочил и потащил командира, держа за шиворот и ремень. Чичерин хотел рявкнуть, но разом заткнулся, увидев еще одно разорванное тело…
– Взрыва-ай! – отдалось в ушах.
Рявкнуло. Еще раз. Бойцы быстро уходили в глубь чащи. Снаряды рвались на бровке и среди стволов. Вскрикнул один красноармеец, второй… раненых подхватывали и тащили дальше. Чичерин бежал, падал, его тут же подхватывали. В глазах мелькали сосновые стволы, по лицу нещадно хлестали ветки – подлесок густел.
Как-то неожиданно выскочили на грунтовку и попадали, тяжело дыша.
У реки еще грохотало. Кого там немцы обстреливают? Или со злости долбят?
– Уходить надо… – выдохнул сержант. – Немцы переправятся и преследовать будут.
Чичерин лишь согласно кивнул, сил говорить не было. В голове еще гудело от контузии, кружилась голова и немного подташнивало. Но это еще ничего, стоит задуматься, или прикрыть глаза, так вспоминается картинка пережитого ужаса…
Лейтенант тряхнул головой, пытаясь отогнать видение, потер лицо. В руку сунули флягу. Глотнул, в голове немного прояснилось.
– Надо наших предупредить, товарищ лейтенант.
Чичерин кивнул. И сразу вспомнил: «Сюда движется танковый клин немцев… ноги в руки, и выдвигайся в расположение полка, доложи про все, пусть готовятся к обороне, а сам, как носитель ОГВ, к своему начальству с тетрадью… и не вздумай попасть в плен. Если информация попадет к немцам…»
Плохо слушал друга. Плохо. Действительно, тетрадка никаким образом не должна достаться врагу.
– Первый раз под обстрелом? – неожиданно спросил сержант.
– Первый, – признал Чичерин.
– Ничего, – вздохнул Степаненко, – привыкнете, товарищ лейтенант госбезопасности.
Канонада у реки стихла. Все тревожно посмотрели в ту сторону. Сержант с лейтенантом переглянулись.
– Построй людей, сержант.
Пока бойцы строились, Чичерин посмотрел на планшетку и вздрогнул – вся иссечена и край пробит. Быстро открыл, проверил тетрадь и облегченно выдохнул – цела.
Прошелся вдоль строя. Что-то мало бойцов выскочило. Стоит четырнадцать, из них половина легкораненых, а по виду контузию имеют почти все. Еще трое тяжелых, без сознания.
– Бойцы! Товарищи!.. – начал Чичерин и сбился. Надо что-то сказать. Правильное, необходимое. Но все слова вдруг потерялись.
– Товарищи, – повторил лейтенант тише. – Вы сами всё видели. Враг, он… это не люди. Нелюди это. И наш долг истреблять его. Беспощадно! – И тут вспомнилась строчка из тетради. Спорная, как показалось вначале, строчка. – Бить врага надо так, чтобы враг умирал за свою родину!
Лица бойцов посветлели. Значит – правильно сказал. Вот и сержант согласен.
– Правильно говориш, командыр! – воскликнул правофланговый боец. – Оны звэри! Их рэзат надо!
И вновь одобрение среди красноармейцев.
– Как тебя зовут, боец?
– Красноармээц Умар Абадиев!
– Отлично, боец! – улыбнулся лейтенант. – Резать тоже будем. Я, как старший командир, беру командование на себя. Приказываю проверить оружие, боеприпасы и доложить сержанту. Затем выдвигаемся на восток, на соединение с частями Красной армии. Вольно!
Солнце жарило нещадно. Дождя бы. На западе виднеются тучи, и слышны редкие грозовые разряды. Догонит ли гроза?..
Шли вдоль грунтовки. Из-за тяжелораненых старались держаться в тени. Да и самим легче. Хотя как посмотреть. Носилки самодельные, из жердей и плащ-палаток. Несут те, кто не ранен, или ранение незначительное, а таковых семеро. Остальных задействовали в дозорах – трое в двухстах метрах дозором, трое позади.
Лейтенант тоже помогал нести раненых. Сержант было намекнул – командир же, но Чичерин так посмотрел…
Вот и выходило – четверо несут, остальные рядом. Устали – смена. Но чем дальше, тем тяжелее. Стали чаще делать смену. Тяжело? Надо терпеть! Вон Абадиев несет и перекура ни разу не попросил. Тихо ругается, непонятно, зло, но несет. И на очередной смене меняться отказался.
– Это мой товарыщ! – объяснил он.
– Отдыхать надо, красноармеец. Уступи-ка командиру.
Чичерин поднял носилки, и группа двинулась дальше. Пока несешь, можно подумать, а над чем поразмышлять было, и изрядно.
Большую часть тетради Чичерин пробежал поверхностно, лишь иногда внимательно вчитываясь в некоторые места. Если делали большой перерыв на отдых, то обязательно доставалась тетрадь и, найдя интересующее место, лейтенант читал. И сразу возник вопрос – откуда простой лейтенант может это знать? Да с подробностями! Шпион? Как бы не так. Тут вовсе наоборот выходит. Разведчик? Это Юрка-то?! Но первоначальный вопрос виснет без ответа. Чичерин точно знал, что никуда друг из части не отлучался, а собирать такие сведения, находясь неотлучно на службе…
Количество дивизий на многих направлениях, их состав, вплоть до имен командующих и штабистов, количество техники подробно. Информация прямиком из немецкого генштаба? Не смешно. Черт, тут мистикой попахивает. А в Бога Чичерин не верил.
Тут даже аналитика не помогает, а этому хорошо учили. Вопросы бы позадавать, сопоставить ответы, да кого опросить-то?
Чичерин принялся размышлять, перебирая в уме прочитанное. И неожиданно почувствовал несуразность. Что-то в тетради цепляло. Еще в первый раз, читая, странное чувство ощутил, но события закрутили, и забылось, а вот сейчас вновь свербит.
Но что?! Арьергард танковой дивизии, что скоро может нагнать их маленький отряд? Нет, не то. Техника… личный состав… командующие… тоже нет.
Что-то имеется очевидное, о чем он знает наверняка.
На каждом передыхе лейтенант вытаскивал тетрадь и начинал пролистывать страницы. И наконец нашел! В описании действий немецких диверсантов из «Брандербурга» (правильное ли название, надо уточнить) имеется слово «рекогносцировка». Написано правильно, а Юрка всегда путался в этом слове. Арьергард, кстати, тоже правильно написан. И вообще – нигде нет ошибок! А Юрка их много делал. Чичерин бывало стыдил друга – почерк идеальный, а грамотность никакая! Тут же ни одной. Даже в сложных словах. Даже в незнакомых словах, хотя тут не уверен. Но факт – ошибок нет. Почерк несомненно Юркин, значит, писал он. Кстати, когда успел только? Надо помкомвзвода спросить, может, знает чего.
Лейтенант оглянулся – Степаненко шел позади, внимательно осматривая окрестности и держа «суоми» наперевес.
– Сержант!
Степаненко нагнал носилки и зашагал рядом.
– Сержант, ты ничего странного за Ви… за лейтенантом Петровым ничего не замечал? За два крайних дня.
– Ничего, товарищ лейтенант госбезопасности.
– Ты вот что, обращайся просто – командир. Значит, ничего странного?
– Ничего, командир. Разве что вчера, с самого утра никуда из своего кабинета до вечера не выходил, так часто бывало – выпили накануне, за Победу. А с утра никаких приказов не поступало, так он мне – занятия проводи, а сам заперся. А вечером к связистам сбегал, но ненадолго, минут на десять. Потом сразу в штаб к командиру сходил, а потом приказал машины готовить и поутру выдвинуться.
– Так… – задумался Чичерин.
Значит, весь день, вечер и, возможно, ночь Юрка писал, с перерывом на визит к связистам. Зачем, кстати? Если в райцентр звонить, так пара минут на соединение, возможно больше. А если абонент не на месте? И за десять минут толком не поговорить. Связистов опросить бы. И поскорее. Только топать еще долго…
– Черт, добраться бы быстрее!
– Да, – согласился сержант. – Жаль, машины раздолбало, давно бы на месте были.
Обе полуторки стояли за гребнем, но под снаряды попали. У одной прямое в кабину, у второй осколками разорвало все скаты, и мотор повредило. Из водителей уцелел только легкораненый красноармеец Голубев. Вон, впереди с дозором группу у развилки дожидается. Ждут командирского решения – налево или направо. Чичерин помнил карту и с местностью был знаком, но уточнить стоило. Следовало отдохнуть.
– Голубев, по какой дороге ближе?
– Ежели к штабу, то налево, правая – в расположение саперного батальона ведет и на десяток кэмэ длиннее. Мы из расположения именно по ней ехали. Не ахти дорога…
– Понял, спасибо, боец, – прервал красноармейца лейтенант. – Привал десять минут!
Носилки положили на землю. Чичерин встряхнул уставшими руками и полез было в планшетку за тетрадью, но его окрикнули:
– Командир!
Над двумя тяжелыми склонились бойцы. Третий ерзал на носилках, силясь посмотреть, что происходит. Лейтенант подошел ближе.
– Не донесли… – Степаненко поднялся и стащил пилотку с головы. – Тихо ушли ребята… эх!
С минуту постояли молча. Затем Чичерин шагнул к носилкам и присел.
– Как самочувствие, Маврищев? – спросил он у раненого бойца.
– Терпимо, товарищ лейтенант госбезопасности, – с трудом произнес тот.
– Крепись, боец, – кивнул Чичерин. – Тебе еще с немцами поквитаться надо.
Встал. Отвернулся. Плох Маврищев, и ничем не поможешь. Ни лекарств, ни бинтов. Донести бы…
Могилу выкопали быстро – песок. На дно нарезали еловых лап. Положили бойцов, лица прикрыли плащом. Сделали аккуратный холмик. Вместо памятника положили пилотку.
Встали вокруг. Помолчали. Сержант вдруг резко сдернул «суоми» и отсоединил диск. Глядя на него, лейтенант тоже достал пистолет. Разрядил, затем взвел курок. Щелкнули спуски оружия в последнем тихом салюте. Прогромыхала гроза.
Чичерин убрал ТТ в кобуру и оглянулся. Грозовые тучи приблизились. Надо поспешить. Вдруг не только гроза их догонит. И из-за грозовых разрядов гул техники не услышишь…
Теперь шли быстрее. Носильщики сменялись практически на ходу, а лейтенант опять размышлял о друге и тетради. Пытался понять источник сведений, но мысли вязли в этом вопросе. Наконец он решил его отложить.
Дорога начала петлять. На очередной «змейке» группу дождался Голубев.
– Командир, там у реки наши вроде, – доложил боец.
– Что значит вроде?
– Охраняют его. А старшой у них в форме НКВД. Странно это.
– Почему странно? – спросил Чичерин и осекся.
Боец хотел было ответить, но лейтенант остановил его жестом.
– Как разглядели? Вас не заметили?
– Не заметили, командир. Мы обочкой шли, там ветла густо растет, но воду и противоположный берег видно. Заметили мост и людей на нем, затаились и понаблюдали…
– Та-а-ак… – задумчиво протянул Чичерин.
Из дальнейшего рассказа Голубева лейтенант выяснил – на виду у моста четверо. Еще двое на том берегу в кустиках сидят, да так, что с дороги их не видно. Значит, на этом берегу тоже «секрет» имеется.
Но кто это? Память подкинула название из тетрадки – «Бранденбург», и вспомнились Юркины слова, сказанные перед появлением немцев. Но если это «брандербурги», то зачем охранять этот мост? Речка-то не широкая, один пролет всего. И как эта группа диверсантов разминулась с Петровым? Или они налево свернули, а потом с правого Юрка проехал?
Эх, Юрка, Юрка…
Лейтенант вздохнул. И вспомнил слова друга.
– Голубев, а чем вооружены – рассмотрели?
– Автоматами. ПДД вроде, не уверен.
– Такой? – Чичерин ткнул пальцем в «суоми» у Степаненко в руках.
– Такой, – подтвердил боец.
Последние сомнения отпали. Чичерин точно знал все приказы по управлению. Были приказы по заградотрядам, по охране железнодорожных и автомобильных мостов, на ветках основных направлений и шоссе. Для этого действительно выделили бойцов из НКВД, но группами командовали сержанты. На охрану мостов второстепенных дорог людей не выделяли, их не хватало. И вооружены эти отряды винтовками Мосина, лишь у сержантов встречалась АВС.
Чичерин с сержантом самолично сходил на рекогносцировку. Осмотрели мост и прилегающую местность. Вернулись, и лейтенант задумался. У всех диверсантов автоматы, а у них только один. Мало того, патронов почти нет. К «суоми» один диск, и по полтора десятка на винтовку. Два пистолета и по одному магазину. Затевать перестрелку – дело дохлое. Враз положат. Тут надо напасть внезапно, а как? Незаметно не подойти. За сотню метров до моста ни кустика. И до этого укрыться негде. Разве что по лесу обойти, но и там неожиданного броска не выйдет. На этих ста метрах успеют положить всех, да не по разу.
Обсудил свои мысли с сержантом. Тот внес свои предложения. Надо сказать, толковые. Но оба сошлись во мнении, что мгновенного броска не выйдет. Хорошо бы скрытно по берегу пробраться, но у моста этот берег высокий – увидят. Жаль, гранат нет, проще было бы…
– Командыр, я могу к мосту доплыт, – сказал Абадиев. Он рядом стоял и разговор командиров слышал.
– А потом? – спросил лейтенант.
Красноармеец Абадиев скинул вещмешок и, развязав его, достал кинжал.
– Потом рэзать буду, – ответил боец и улыбнулся.
Зловеще так, что Степаненко поежился, а у Чичерина по спине холодок пробежал, но вида не подал. Клинок был красив и грозен. И ясно, что этот боец им владеет.
– Кинжал откуда?
– Дэда кинжал. Мнэ до моста добратса. Вырэжу всэх!
Лейтенант переглянулся с сержантом. Тот кивнул.
– Хорошо, боец, принято.
Абадиев еще больше оскалился и начал раздеваться. Разулся и размотал обмотки, скинул гимнастерку и рубаху, явив густую растительность на груди. Ножны он оставил, зажав в руке клинок.
– Как до моста доберешься, затаись. После залпа действуй.
– Понал, командыр, – кивнул красноармеец и стал пробираться через кусты.
А лейтенант хлопнул по плечу Степаненко:
– Давай, сержант, действуй.
Тот кивнул и, забрав троих бойцов, перебежал грунтовку и скрылся в лесу.
Тем временем Абадиев вошел в воду и сразу окунулся по голову. Вынырнул, затем поплыл, держась рядом с берегом. Из-за изгибов и кустов боец иногда пропадал из вида.
Чем ближе он подплывал, тем напряженнее становилось. Вдруг боец пропал.
Лейтенант с двумя красноармейцами начали подкрадываться ближе, не переставая всматриваться в водную гладь, ибо без Абадиева может ничего не выйти. Главное, чтобы он раньше залпа не выскочил. Степаненко уверял, что все бойцы на стрельбах показывали отличный результат. Но на стрельбище по мишеням стреляют, а тут враги, и тоже оружие имеют…
Добрались до намеченной позиции. Дальше тоже есть кусты, но редкие, могут заметить.
Лейтенант знаками распределил цели. Приготовили оружие и замерли, кося глазами на текущие воды. Где же Абадиев?
– Есть! – шепотом воскликнул Голубев.
Тихий шепот наверняка потерялся в шуме ветра. Но для порядка командир сунул кулак под нос Голубеву. Затем вопросительно поднял бровь. Где глазастый боец разглядел Абадиева, никто не понял. Красноармеец пододвинулся ближе и шепнул почти в ухо:
– Под сводом он. Знак дал – готов.
Чичерин кивнул. Теперь ждать Степаненко. Его группа должна начать, но перед этим найти секрет на этом берегу. Хорошо бы они первыми заметили прикрытие, но как ни ждали выстрелов, нестройный залп с заполошными очередями грянул внезапно…

* * *

Юрген Штольц раздраженно прихлопнул комара на щеке. Ладонь украсилась кровавым пятном. Обер-лейтенант обтер кровь и выругался про себя. Черт бы побрал этих кровососов! И эту духоту! Он покосился на фельдфебеля. Бруус вяло отмахивался от комаров, наблюдая за камрадами у мостового настила. Те тоже страдали. От жары и слепней, что кружили вокруг, словно истребители. И кусали. Больно. Ветки, которыми отмахивались, мало помогали. Нет-нет да и вопьется кусачая тварь. А солнце так и жарит. В тени тоже не сахар – душно и комары. Там жрут и здесь жрут. Русские лесные бандиты! Черт бы побрал эту спешку, пришлось срочно исполнять приказ, а русской формы по размеру не нашлось. Скинуть бы потную гимнастерку и в реку ухнуть. Можно прямо в ней – и так сырая, кроме того, мала на размер…
Штольц в который раз отогнал эти мысли и снова покосился налево, но взгляд его устремился поверх сосновых крон. Там клубились темные тучи. Сверкали молнии и доносился гром. Скоро посвежеет, но потом наверняка грянет дождь. Все равно мокрому быть. Вот снова отсверк молнии и через пару секунд громыхнуло. Близко уже.
Пару часов назад с запада донесся гул, и это был не грозовой разряд. Затем бухало гораздо тише, но часто. Так в грозу не бывает. Значит, там идет бой, но с кем? Никто по дороге на запад не проехал. Неужели на том перекрестке разминулись? Жаль, мало солдат выделили, послать бы разведку. После взрывов обер-лейтенант снял с прикрытия двух шутце с этого берега и послал на западный. Вдруг уцелевшие русские по этой дороге пойдут? Тут их и зажмем. Парни Карла умелые, но если не справятся, так камрады из танковой дивизии помогут.
– Налево… – тихо хмыкнув, прошептал фельдфебель. – Ждать…
– Что ждать? – отвлекся от своих дум Штольц.
– Машут, – шепотом ответил тот и движением головы показал на четверых камрадов. – Как на флоте.
Обер-лейтенант взглянул на солдат. В хаотичном движении веток ничего такого не углядел.
– Знаешь флаг-сигналы?
– Семафорную азбуку, – поправил фельдфебель. – Изучал. Например, сейчас «Опасность» отмахали…
Автоматные очереди раздались в лесу неожиданно. Зачастили винтовочные выстрелы и грянул залп от кустов. Солдаты на мосту попадали, но откатились за выступы и открыли ответный огонь только двое. Один шутце рухнул замертво, второй вскрикнул, зажал рану на бедре и начал отползать в укрытие.
Фельдфебель перекинул автомат, но выстрелить не успел. Дернулся пару раз и обмяк. Просвистело несколько пуль.
Рой мыслей пронесся, как ураган. Это русские, без сомнений. В кампфгруппе все до последнего шутце знают, что впереди работает боевая группа «Роланд», и имеют приказ – в людей в форме противника у мостов не стрелять. Что могло пойти не так? И как эти русские поняли, что у моста ряженые? Неужели Краузе не справился с задачей?
Чвяк-чвяк… вжиу-у… чвяк…
Тело бедняги Брууса вздрагивало от попаданий, одновременно защищая обер-лейтенанта. И не отползти – кусты и бруствер мешают, сами эту позицию выбрали. Она хороша при стрельбе по противнику, двигающемуся с востока. А тут только вылезь, все как на виду…
Штольц перекинул «суоми» поверх тела и открыл ответный огонь. Вдруг боковым зрением заметил нечто вылетевшее из-под моста. Засверкал длинный клинок. И «суоми» замолчали. Кто-то натужно закричал. Вновь блеснул клинок. Меч? Штольц оторопел. Это был короткий меч, похожий на гладиус, который держал обнаженный… спартанец?..
В ключицу впилась огненная игла, что-то чиркнуло по макушке, и свет в глазах померк…

Не вышло у Степаненко подкрасться незаметно. Грянула перестрелка и дальше думать стало некогда. Залп по укрывшейся паре и четверке на мосту. Есть! Из кустов выпал «суоми». Прилетела очередь в ответ – густо полетела сбитая листва и ветви. С моста доносится отчаянный крик и зловещее рычание. Но отвлекаться нельзя – очень важно добить того, что в кустах. Он опаснее. Уйдет в чащу, и свищи его. Словить на мушку укрывшегося за трупом вражину, и выстрел – выстрел – выстрел. Что-то чиркнуло по плечу и ухо обожгло. Сволочь! Я тебя достану! Выстрел. Было видно, как тот сунулся за труп и замер. Выстрел, чтоб наверняка, и перенести огонь на мост. А там меж бревенчатых выступов мечется Абадиев с клинком.
– Не стреляя-а-ать! – отчаянно кричит лейтенант.
Протяжный грохот грозового разряда и наступила тишина.
Лейтенант поднялся, настороженно зыркая по сторонам, двинулся по дороге к мосту. Бойцы пошли следом. Чичерин рукой показал на лес.
– Проверить. Голубев со мной.
Что там у Степаненко – пока не ясно. Но стрельбы нет, и никто не вышел. Значит, сторожко надо.
Абадиев вдруг с моста метнулся к кустам. Заглянул, затем вернулся. И начал как-то странно двигаться. Он кружил вокруг убитых, хлопая руками и вытаптывая ритм по настилу. И Чичерин понял – это танец. Даже название вспомнил – вайнахский зикр.
Лейтенант приблизился. Абадиев, как и обещал – вырезал всех. Буквально. Успел он к кустам, где двое в засаде сидели, сбегать. Там тоже дорезал? Вот черт, от обилия крови даже немного замутило. А надеялся кого-нибудь живым взять…
– Командир! – тронул лейтенанта Голубев.
Из леса вышло трое – два бойца и сержант. Его под руки поддерживали.
– Где Красин и Баранов?
– Убиты, товарищ командир, – ответил Степаненко, держась за голову. Сквозь пальцы струилась кровь. – Хитро эти сволочи спрятались…
– Перевязать, – распорядился лейтенант и показал на тела ряженых. – Бинты у этих возьмите, должны быть. Собрать оружие, патроны, документы. Убитых и Маврищева принесите сюда.
Чичерин посмотрел на кусты, где лежала пара тел.
– Голубев, со мной.
Этих Абадиев не резал. Счел мертвыми, но убедиться стоит. И забрать кое-что. Чичерин поднял оба автомата. Один передал бойцу, второй забросил за спину. Склонился над телом первого немца. Можно было не проверять, и так видно – мертв. Карман пробит и весь в крови, но документы лейтенант аккуратно вынул. Имеется только зольдбух. Несмотря на разводы, фамилию прочитать можно – фельдфебель Алекс Бруус.
Чичерин рванул ворот гимнастерки, подцепил бечеву и потянул – вместе с бечевой потянулась майка, еще чуть вытянуть и ага – орел со свастикой. И эти только гимнастерки напялили. Лейтенант сорвал жетон, сунул его в планшетку и повернулся ко второму телу. На этом гимнастерка с лейтенантскими петлицами, и вроде как дышит. Жив, падаль? Чичерин избавил ряженого от пистолета и забрал документы. Вот тут как у Краузе, комплект – и зольдбух, и удостоверение. И кто же это у нас? По зольдбуху – обер-лейтенант Штольц, а по удостоверению – лейтенант госбезопасности Сидоров Иван Петрович. Судя по дате, документу два года уж, а выглядит, как вчера выданный. И скрепочки блестят…
Расстегнул ворот, вытянул жетон и в планшетку. В этот момент ряженый застонал и открыл глаза.
– Интересные у вас документы, даже не знаю, как обратиться, – язвительно сказал Чичерин по-немецки. – Как к обер-лейтенанту Юргену Штольцу? Или как к лейтенанту госбезопасности Сидорову Ивану Петровичу?
Немец зло смотрел на лейтенанта и молчал.
– Странно, не правда ли? – продолжил Чичерин уже по-русски. – Два документа на одну персону от воюющих сторон. И не делайте вид, что не понимаете меня. Морщитесь? Зря.
Немец скосил взгляд на ранение, затем вернул взгляд. Чичерин решил игнорировать намек.
– К какому подразделению полка «Бранденбург» относитесь вы?
На лице Штольца отразилось удивление. Но молчит. Размышляет?
– Тянете время? – хмыкнул лейтенант, вновь перейдя на немецкий и пристально наблюдая за мимикой. – Зря, обер-лейтенант. Вы скорей всего из группы «Роланд», что временно приписана ко второй камфгруппе.
Удовлетворенно улыбнулся – есть!
– Окажите мне помощь и сдавайтесь! – внезапно сказал на чистом русском немец. – Я вам гарантирую жизнь. Кроме того варвара.
Чичерин покосился на бойцов. Абадиев уже оделся и теперь помогал в сборе трофеев.
– Я видел, как он убивал моих товарищей! – заявил обер-лейтенант. И осекся.
– Сейчас я Умара позову сюда, – процедил Чичерин, потемнев лицом, – и попрошу его рассказать – как ваши камрады расстреливали женщин и детей из пулеметов, а потом давили их танками.
– Зови своего зверя, и увидишь – как умирает солдат великой Германии!
– Голубев, – обернулся Чичерин к бойцу. – Иди, помоги там. Я тут сам управлюсь.
Затем он посмотрел на немца. Тот побледнел.
– Я не буду звать Абадиева сюда, – спокойно сказал лейтенант. – Он свой танец станцевал уже. И ты не солдат. Ты палач. И сдохнешь тут.
НР-40 вошел в бок и повернулся. Немец приглушенно взвыл и замер, а Чичерин обтер клинок и направился к дороге. На душе было гадостно. Если б не был немец ранен, можно было к своим доставить. Хороший «язык». Но нельзя, не довели бы. И живым оставлять тоже нельзя, слишком много этот диверсант узнал. Но какова сволочь!
Лейтенант посмотрел на свои руки. Подрагивают. Первый лично убитый. Ножом. Враг, но все же…
На лужайке собрались все бойцы. Носилки с Маврищевым у обочины поставили. Чуть поодаль тела погибших Красина и Баранова положили. А трупы диверсантов в сторону оттащили. Перевязанный Степаненко сидит и трофеи перебирает.
– Хлам, командир, – сообщил сержант, бросая «суоми» в беспорядочно лежащие автоматы. – Искорежило, не починить.
– Патроны достань тогда.
– Вынул уж. Негусто.
Чичерин скривился – с оружием и боеприпасами прям беда какая-то. Еще руки продолжают дрожать. Нащупал фляжку с водкой, отхлебнул немного – не помогло, и не поможет. Тут одной не обойтись. Сунул флягу Абадиеву. Заслужил. Только благодаря ему тут всех чуть не положили.
– На, выпей, боец.
Но тот отрицательно покачал головой.
– Нэт, командыр, нэ хочу, напилса… – и Абадиев провел ладонью по гортани.
Жест красноречивый, особенно после той резни, что устроил этот вайнах на мосту. И тут что-то щелкнуло у лейтенанта в мозге. Как осенило. Вспомнилось, как странно красноармеец плыл к мосту. И Чичерин по-другому посмотрел на Абадиева.
– Умар, а ты плавать-то умеешь?
– Нет, командыр, – ответил тот.
На поляне все притихли.
– И все равно вызвался! – изумился лейтенант.
– Так надо было!
– Ты! Ты!.. – все слова куда-то подевались. Чичерин схватил Абадиева в охапку и крепко прижал. Их окружили. Товарищи хлопали по плечу. Радовались…
– Что у нас по продуктам?
Степаненко подтянул вещмешок и встряхнул.
– Все тут. Было пара консерв с тушенкой. Хлеба, правда, нет. У этих нашлось несколько упаковок с галетами, пара плиток с шоколадом, четыре фляжки с ихней жиденькой водкой.
Поляна вдруг осветилась ярким светом, и протяжный грозовой раскат пророкотал над головами. Все невольно посмотрели вверх. Сильный ветер раскачивал верхушки деревьев. Клубились темные тучи. Гроза была уже рядом. И вот-вот появятся немцы. Лейтенант исходил из худшего. Несмотря на подорванный мост, переправиться для таких сил не проблема. Наверняка имеются средства. И диверсанты особо продуктами не запасались, знали, что недолго ожидать подхода основных сил.
– Всё, собираемся. Сломанные автоматы в воду. Двое к носилкам…
И тут послышался треск мотоциклетных моторов.
– Немцы! Уходим! Быстро!
Успели только носилки с раненым подхватить. А тела погибших пришлось оставить.
Несколько мотоциклов выкатились на поляну перед мостом. Пулеметчики почему-то с открытием огня промедлили, что дало время углубиться в чащу. Но потом вдогон ударили очереди.
Меж стволами и ветвями особо не разбежишься. Особенно с носилками. Беги и под ноги смотри. Иначе запнешься – корней и разного валежника навалом. А еще пригнуться хотелось как можно ниже – пули стригли подлесок и звучно впивались в стволы.
Немцы прекратили стрелять. Но группа снизила темп не сразу. Еще минут пять они уходили в чащу. На всякий случай. Вдруг немцы вздумают преследовать?
На коротком привале стало ясно, что красноармейцы выдохлись и попадали без сил. В этот момент грянул ливень. Носилки с раненым устроили под разлапистой елкой, добавив как укрытие единственный плащ, чтоб поменьше мочило. Чичерин в руки Маврищеву планшетку сунул, а сам к стволу прижался.
Ливень был недолгий и быстро перешел в мелко крапающий дождь.
– Командир, – обратился Степаненко, когда перестали обильно капать. – Вечер уж, надо отдохнуть и обсушиться. Промокли насквозь.
– Не здесь только, – подумав, согласился Чичерин.
– Не здесь, – кивнул сержант. – Ручей бы или родничок найти. И в ложбиночке встать.
Подняли уставших бойцов с трудом. Прошли еще несколько километров. Наткнулись на ручеек.
Запалили костры – сержант показал, как без дыма. Развесили сушиться форму с обувкой на колышках. На подстилку нарезали еловых лап. Выставили дозорного на гребень. Перекусили галетами, запив трофейным шнапсом. А тушенку оставили на утро.
Не успели лечь, как на востоке загрохотала канонада. Бойцы переглядывались. Вопросительно посматривали на лейтенанта.
– Утром к нашим пойдем. А сейчас всем спать…

…танк полз к мосту… «Взрывай, Юрка! Взрывай!» Вспышка, и земля стала падать, и не только земля… Чичерин проснулся тяжело дыша. Осмотрелся.
В чаще темно. Костер давно прогорел. Угли еще тлеют.
Тела спящих бойцов еле угадываются.
Спать хочется зверски. Но закрыть глаза боязно, опять приснится эта жуть. Чичерин дотянулся до котелка, вода еще оставалась, теплая, но немного взбодрила. И вновь мысли о Витьке. Нет, лучше о другом подумать. Но не выходит. Страшная смерть…
«Взрывай, Юрка! Взрывай!»
Танк дополз уже до середины, в ключ подрывной машинки не поддается…
«Взрыва-а-ай!»
– Йы-ы-ы!
И лейтенант проснулся. Рядом заворочался сержант. Осмотрелся, сонно моргая, уставился на Чичерина.
– Не спите, товарищ лейтенант?
– Да вот… – пожал плечами Чичерин. Получилось виновато. Как-то по-детски.
Степаненко сел, потер лицо, затем глотнул воды из котелка.
– Этим нужно переболеть, командир, – жестко сказал сержант. – На войне убивают, и от этого не никуда денешься. Ты командир. Бойцы на тебя как на знамя смотрят…
– Да, сержант. Ты прав.
– Так соответствуй!
Сержант поднялся и, прихватив котелок, ушел в чащу.
Чичерин посидел немного. Затем взял планшетку и вынул было тетрадь, передумал – темно, букв не разберешь. Вернул тетрадь обратно. Вытряхнул на землю жетоны и документы. Рассортировал их. Зольдбухи отдельно, липовые удостоверения отдельно. И жетоны тоже.
Вернулся сержант. Поставил котелок с водой в угли. Обложил его сушняком. Покосился на лейтенанта.
– Ты прости, командир, за резкость. Ты все правильно делаешь. Я тоже не железный. Так погибнуть… Геройский у нас командир был… – вздохнул сержант. – Будь у меня сын, Виктором бы назвал. В честь командира… вот ты тетрадку ту, что лейтенант наш передал, хранишь. Небось, что-то важное там?
– Да, очень важное.
– Понятно. Значит, нельзя нам в бои ввязываться.
– Вот именно, сержант, вот именно. Но смотреть на врага, топчущего нашу землю…
Лейтенант не договорил, напала зевота.
– Ты поспи, командир, – сказал Степаненко. – Тебе надо отдохнуть. Это тоже важно…

Глава 7

Канонада разбудила спящих бойцов. Грохотало приглушенно, далеко, но интенсивно. Красноармейцы тревожно озирались. Где-то бой идет, а мы тут прохлаждаемся, читалось в их глазах.
– Чего уши развесили, – сказал Степаненко, появляясь со стороны ручья. – Делом займитесь.
Он подошел к лейтенанту.
– С едой швах. Надо бы у местных продуктами разжиться.
– Заглянем, сержант, – согласился Чичерин. – Хорошо бы лекарств каких раздобыть, а то не донесем бойца.
Маврищеву стало хуже. Еще по вечеру его перевязали. Больше бинтов нет. Те, что сняли, простирали в ручье и вывесили сушиться. Вот и вся медпомощь.
Бойцы умылись, оправились. Почистили оружие. Сержант скрупулезно проверил каждого и остался доволен.
Потом позавтракали. Тушенку разделили поровну, лишь раненому порция чуть больше досталась. Абадиев было начал отказываться от своей, мотивируя, что свинину не ест, но лейтенант с сержантом настояли, упирая на сознательность…
С час пробирались по чаще. Лес то густел, то меж стволов становилось просторнее, и подлесок пропадал. На тропу наткнулись неожиданно. На небольшом привале посовещались – в какую сторону идти – тропа петляла, но в основном шла с севера на юг. Если направо, то можно на дорогу выйти, а там могут быть немцы. Решили налево повернуть. По тропке идти легче. Впереди пара бойцов в дозоре на всякий. Мало ли…
Тропка вывела в сосновый бор, который граничил с полем, а вдалеке виднелись крыши домов.
Бойцы воодушевились. Там можно немного отдохнуть и продуктами пополниться. Конечно, помогут, советские люди же…
На поле колосилась рожь, а по краю проходила дорога. Судя по колее, кроме телег ничего не ездило. И шагать легче. Лейтенант критически осмотрел бойцов. Выглядят вполне прилично, хотя дыры имеются – не прошел даром кросс по чаще. На отдыхе бойцы чинились, но ниток не хватило. Ладно, дойдем – спросим шитья, и приведем себя в порядок.
Поле выгибалось небольшим холмом и пока видны лишь крыши. Еще немного и дорога пойдет под уклон. Еле слышно шумит ветер в кронах, птицы щебечут. На обочине попадаются переспелые ягоды земляники. Бойцы наклоняются и срывают на ходу. Земляники мало и аппетит она только усилила, и мало её. Но шагать красноармейцы стали бодрее. Впереди отдых и нормальная еда, вон уже видна околица…
– Немцы!
Все рухнули на землю, лишь носильщики немного замешкались. Чуть Маврищева не уронили.
– Тихо! – шепотом скомандовал Чичерин.
Ползком продвинулся вперед, снял фуражку и осторожно выглянул. У самых домов стояло шесть мотоциклов и броневик. У пулемета торчал солдат и курил. В мотоколясках тоже кто-то сидел. Но видно не особо.
– Сержант, – тихо позвал лейтенанта Степаненко.
Тот подполз и по знаку командира тоже посмотрел на деревню.
– Что скажешь? – спросил Чичерин, когда сержант присел.
– Странно, – произнес сержант, – на бронетранспортере то ли масксеть, то ли он покрашен так. Не видел пока таких.
– Я тоже. И пулеметчик тоже в маскхалате.
– Точно… – произнес сержант, выглянув.
– Что они тут делают? Почему в такой форме?
Сержант не ответил. Лицо у него стало задумчивым и очень усталым. А лейтенант подумал – не с батальона ли диверсантов эти солдаты? А может, какое особое подразделение? Судя по транспорту, их тут пара отделений. Почему так мало?
От деревни вдруг послышались крики и резкие команды. Чичерин разобрал только «Halt». Лейтенант с сержантом приподнялись и выглянули. На околице солдат прибавилось. Пулеметчик на броннике навел пулемет на противоположную сторону поля. Да и другие солдаты целились туда же. Что там такое – не видно. Рискнули еще привстать.
– Мать его так! – тихо выругался сержант. – Наши вроде…
Из-за кустов показались двое красноармейцев. Они шли, задрав руки, а следом пара немцев подталкивали их стволами карабинов.
Выведя красноармейцев, немцы принялись их обыскивать. Из-за кустов показались еще солдаты. Один из них отрицательно покачал головой, при этом что-то сказав офицеру. Тот кивнул и что-то скомандовал. Обысканных бойцов отпихнули к кустам и подняли карабины. Залп.
– Твою ж мать! – выдохнули одновременно Степаненко с Чичериным.
Послышалось щелканье затворов. Скрипнул зубами сержант. Лейтенант вдруг обнаружил, что сжимает пистолет. Хотелось подняться в атаку и стрелять, стрелять, стрелять. Но тут включился разум.
– Не стрелять! – зашипел, чуть обернувшись.
Сержант встрепенулся и скользнул к дороге. Послышался его злой шепот.
Надо что-то делать. Враги вот они. Только что расстреляли сдавшихся бойцов. Походя!
Это видели немногие, но узнали все. Даже Маврищев зубами скрипел и порывался встать. Ударить по немцам сейчас – безумие. До них более трехсот метров. Три «суоми» и дюжина мосинок, к которым патронов кот наплакал, одна граната, плюс тяжелораненый боец. А у немцев только пулеметов семь единиц, три автомата, и это если карабины не считать. Но надо же что-то делать. Чичерин обернулся и сразу поймал пристальный взгляд Абадиева. Глаза его горели злостью. К гадалке не ходи – остальные тоже пылают яростью.
Лейтенант еще раз посмотрел на немцев. Те в основном у домов находились. По количеству судя, все тут, разве что охранения не хватает, если немцы его выставляли. План сразу сложился. Чичерин присел, надел фуражку, закрепив её тренчиком под подбородком.
– Сержант!
Тот метнулся к командиру.
– Трое бойцов со мной, с остальными выдвигайся вон туда, – и Чичерин указал на край деревеньки, – вроде как овраг там. Оставь кого с раненым, а сам дай сигнал мне вон оттуда и дома обойди. Начнешь первым. Постарайся гранату в броник закинуть и пулеметчиков выбивай. Не мне тебя учить…
– Понял, командир.
По задумке сержант завязывает бой, а лейтенант ударяет в тыл, а для этого надо по полю проползти до противоположных кустов. Триста метров ползком. После пережитого это расстояние большим не кажется. Надо – и километры осилим.
Выдвинулись сразу, но не напрямую, а чуть наискось. К краю поля, где будет видно ближнюю хату. Четверо торят себе путь сквозь колыхающееся ржаное море. Колосья стоят плотно. С них что-то сыпется. Колючее. Пыль забила рот. Позади пыхтят бойцы. Видно ли, как чертится четкая полоса примятых колосьев? Следит ли кто из немцев за полем?
Вот он край наконец, но нужное место видно плохо.
Чичерин приподнялся, предварительно сняв фуражку, выглянул. Немцы сгрудились у техники. В бронетранспортер что-то грузят. Вроде как на месте все. Сняли ли охранение? Где же сержант?
Да вот он! Степаненко подал условный сигнал, значит, пора выдвигаться к кустам.
Вдруг заработали моторы. Лейтенант осторожно приподнялся и выглянул. Пара мотоциклов уже ехала по дороге, за ним тронулся броневик, а следом остальные.
– Куда это они?
Бойцы тоже смотрели на удаляющегося врага. Лейтенант заметил Степаненко и бойцов, что сгрудились у крайнего дома. Тоже смотрели вслед немцам.
Колонна скрылась. Стало очень досадно. Чичерин в сердцах сплюнул тугую слюну.
– Голубев, дуй к сержанту. Скажи, пусть с бойцами пройдут вдоль домов. Проверить – остались ли тут немцы. И местных пусть найдут. Остальные за мной!
Уже не особо скрываясь, выдвинулись к противоположной лесной опушке. Убитых красноармейцев нашли быстро. Один из бойцов склонился над телами.
– Да это с нашего батальона!
– Уверен? – встрепенулся лейтенант.
– Уверен, командир. Это Сиротин, а это Ковалев.
Бойцы переглянулись. Значит, та канонада, что грохотала поутру…
Думать о том, что немцы разгромили полк, не хотелось. Немецкий танковый клин…
Стало больно. Прости, Витька. Не смог…
Подошел сержант.
– Немцев нет, – доложил он. – Я дозоры выставил. Вдруг что…
– А местные?
– Не видели мы местных.
– Как это?
Степаненко пожал плечами.
– Мы пробежались вдоль домов. Особо не смотрели, но дома нараспашку, и никого…
– Может, в лесу спрятались? – предположил Чичерин.
– И бросили хозяйство? – возразил Степаненко. – Там коровы, овцы, свиньи. Некоторых немцы прирезали и с собой прихватили, но скотинка осталась. Всяко бы селяне пошли проверить, как она там.
Лейтенант согласно кивнул – об этом и не подумал. Но на вопрос – куда подевались селяне, ответа не нашел. Размышлял он недолго.
– Поставь двоих могилку выкопать, – сказал он. – Похороним бойцов по-человечески. Остальным осмотреть дома и пристрои. В подпола заглянуть обязательно…
Организовывая людей, лейтенант понял, что вынуть тетрадь и почитать не выйдет. Придется осмотреть дома в поисках хозяев. Степаненко взял одного бойца и начал осмотр с другого края деревеньки, а Чичерин с Голубевым направился к первому двору.
Сколоченная из доски калитка оказалась пробитой пулями. В кого стреляли немцы, стало ясно, когда они её отворили. За ней лежал мертвый пес.
Лейтенант и боец пару минут стояли у тела единственного защитника, который погиб, но не покинул свой рубеж.
Потом они осмотрелись. Двери сараев, скотников, дома распахнуты настежь. Какие-то тряпки беспорядочно валяются на крыльце и в сенях. В доме вообще как Мамай прошел. Сорванные занавески, распахнутый и перевернутый сундук, разбросанные вещи, битые черепки горшков, что-то на полу пролитое, тут же чугунки с остатками варева…
Чичерин подошел к печи – горячая. С утра топленная. Затем он прошелся по хате. Заглянул во все закутки. Бедлам и никого. Странно. Куда же селяне делись?
У красного угла лейтенант увидел сорванную икону, из лампадки разлилось масло, а рядом валялась разбитая рамка с фотографиями. Судя по обломкам, её явно растоптали. Лейтенант наклонился и подобрал измятую и надорванную в нескольких местах фотографию. На ней молодая женщина с ребенком на руках, а рядом красный командир, с капитанскими петлицами. На других фото пацан с деревянной саблей, усач в буденовке, старичок со старушкой…
Чичерин аккуратно расправил все фотографии и положил их на подоконник.
Голубев за спиной чем-то зазвенел. Лейтенант повернулся – боец ногой сдвигал половик, звякали черепки.
– Тут подпол, командир, – пояснил боец. – Заглянем?
– Открывай.
Поддев кольцо, Голубев напрягся – крышка была тяжелой, из толстого горбыля слаженной. Чичерин помог её поднять. Подпол оказался неглубок – чуть больше метра. Внутри было сумрачно. Боец спустился по приступку и присел. Неожиданно вскрикнул и отшатнулся.
– Что?! – лейтенант выхватил пистолет.
– Кошка, мать её ети! – выдохнул Голубев. – Глазами сверкнула и в продух шмыгнула.
– А-а-а, ясно, – «тэтэшник» вернулся в кобуру. – Есть кто там еще?
– Никого, командир. Горшки только с чем-то…
– Тогда вылезай.
Боец выбрался и заодно поднял чугунок, лежащий у проема, понюхал.
– Это были щи, – сказал он и потряс чугунок.
Вывалился кусочек вареного мяса.
– Хм…
– Что? – спросил Чичерин.
– Мясо варили. Надо ледники смотреть, командир. Может, там селяне спрятались?
Чичерин всю жизнь в городе прожил, в нюансах сельской жизни мало понимал. Где искать эти ледники, понятия не имел.
– Ледник, говоришь? – задумался лейтенант. – Вряд ли, холодно же там… но посмотрим.
Заглянули в сараи. В курятнике сплошь перья, и ни одной птицы – ясно, что немцы их прихватили. В скотнике тоже пусто. Боец кровь на соломе заметил. Значит, и порося прирезали тут же…
Ледник следовало искать на склоне, так Голубев пояснил. Но прежде решили проверить другие дома.
Осмотрели еще два двора. Та же самая картина – протопленные печи, беспорядок и никого. Голубев, заглянув в печь, заметил чугунок. Сунул руку к нему. Отдернул. Подул на палец, шаря глазами вокруг. Заметил ухват. Подцепил ухватом чугунок и вынул его из печки. Понюхал.
– М-м-м… – на лице отразилось блаженство. – Щи… томленые.
Чичерин тоже уловил аромат варева. Потекли слюни и в животе голодно заурчало.
– Ты погоди пока, – сказал лейтенант, не отводя глаз от чугунка. – Сначала хозяев найдем.
Что-то прогрохотало в сенях, покатилось со звоном. Дверь распахнулась, появился боец. Бледный, взъерошенный. А в глазах ужас плещется.
– Ком-мандир… – выдохнул он, – там… там…
– Что там, Лопахин? – насторожился Чичерин, опуская пистолет. – Немцы?
– Н-нет, т-там…
Кто-то быстро прошел по сеням. Это был Степаненко, следом вбежал Абадиев.
– Что случилось, сержант?
– Сам не знаю, командир. Мы из двора выходим, а тут Лопахин как угорелый несется. Кричу ему, а он не слышит.
Тем временем Голубев отыскал ковшик, из ведра черпанул воды и протянул бойцу. Лопахин выпил и начал говорить:
– Я сараи обходил. А там малинник. Ягоды спелые висят. Дай, думаю, чутка сорву, глядь, – тропка странная, как будто недавно натоптанная. Широкая. К оврагу ведет. Пошел посмотреть, мало ли кто, а там… там…
– Что там?
Но бойца будто вновь заклинило. Поняв, что ничего толком Лопахин не пояснит, лейтенант приказал:
– Веди, покажешь это самое «там».
Вышли из дома, обогнули сараи и скотники. Прошли мимо грядок, малинника. Действительно, скошенная трава была примята так, будто много человек по ней прошло. Тропа вела через чащу в овраг и заканчивалась у обрыва.
Подошли к краю. Посмотрели вниз.
– Господи!.. – выдохнул кто-то.
Тела селян лежали вповалку. Женщины, старики, дети…
– Как же так? – спросил Голубев и забился в рвотных судорогах.
«Взрывай, Юрка! Взрывай!» И вновь перед глазами с неба падает земля и разорванная плоть.
Это неправильно. Так быть не должно. Не может так человек. Так даже звери не могут. Как же так? Ведь в Германии такие же люди. Пролетарии…
Не должно так быть! Не должно!..
Надо что-то делать! – Чичерин будто очнулся, но оторвать взгляд от тел не смог. Замечая краем сознания или просто понимая, что все вокруг в ступоре. Кто-то просто стоит покачиваясь. Бледные. Растерянные. Испуганные…
Кто-то забормотал молитву, а Абадиев точно молился – руки лодочкой сложены. Вот Степаненко попятился было, но встрепенулся, посмотрел на лейтенанта и толкнул бойца, что молитву читал. Потом к Абадиеву шагнул.
– Не надо, пусть, – тихо сказал Чичерин, понимая, что нельзя прерывать бойца.
– Что делать будем, командир? – так же тихо спросил сержант.
– Смотрим, мужики! – громко ответил лейтенант. – Внимательно смотрим. Чтобы накрепко это запомнить!
Лица бойцов посуровели. Абадиев провел ладонями по лицу, и Чичерин разобрал его последние слова:
– Аллах Акбар!
Затем он склонился и достал свой кинжал. Чиркнул по ладони, выступившая кровь закапала на клинок под непонятные всем слова. Затем, не обтирая лезвия, Абадиев с силой загнал кинжал в ножны.
Тут все повернулись к Чичерину. Взгляды суровые. Внимательные. И он понял, что делать дальше. Ценность тетрадки? Не важно это сейчас. Важно найти этих нелюдей.

Второй час отряд по лесу идет, чуть в стороне от дороги. Медленно, хотя чаща не густая, и подлеска мало. Но это не грунтовка – много впадин, прелой листвы, валежника. Из-за носилок с раненым эти препятствия приходится обходить. По самой грунтовке, метров двести впереди шла дозорная пара бойцов и еще пара позади.
Миновали несколько троп, пересекающих дорогу поперек и явно натоптанных людьми. Куда они ведут, выяснять некогда. Постоянно прислушивались, пытаясь сквозь шум листвы засечь рокот моторов. Еще к канонаде, что рокочет на грани слышимости. Далековато откатился фронт, и это угнетало.
Лейтенант порой скрипел зубами от злости. Разбить врага и малой кровью и на чужой территории? Как же так случилось, что бьют их самих, да так, что отступать не успеваем? Но мысль – как догнать этих камуфляжных, была основной. Именно камуфляжных. Да – пешком.
Что-то подсказывало, что эти два отделения неспроста двигались отдельно от основных сил. И не разведчики это. У разведки иные задачи – выяснить расположение противника и незамедлительно доставить сведения командованию. Эти же встали, убили пленных, вырезали стариков, женщин и детей. Загрузились провизией и «vorwarts», не спеша особо. Как на прогулке. Чичерина передернуло, так как вспомнились тела в овраге. Догнать бы, но вдруг этот отряд уйдет к основным силам? Что тогда делать?
Чичерин скрипнул зубами – не надо было телиться, а атаковать с ходу. Но кто же знал? Но если знать, то ударили бы, не задумываясь. За совершенное ими. Смогли бы добежать. Глотки бы грызли. Возможно, легли бы все, но хоть поквитались за зверства.
– Все будет хорошо, командир, – сказал сержант, будто угадав его тягостные думы.
– Надеюсь… – буркнул лейтенант.
Звякнула бутылка, и Степаненко зашипел на бойца:
– Нежней, раззява, не молоко несешь. Керосин!
Из опустевшей деревни ушли, нагрузившись провизией. Взяли столько, сколько смогли унести. Без особого фанатизма, но хотелось взять всё. Пропадет же. Или немцам достанется. В ледниках нашлось свежее мясо, просоленное сало, а в подполах квашеная капуста, соленые огурцы…
Все, что было приготовлено в печах и не попорчено немцами, съели. Облопались сметаной и вволю напились молока. Правда, пришлось его надоить. Заодно накидали скотинке сена. Жаль было её оставлять, но иначе никак.
В одной из хат нашли «бубен» самогона, а самое главное – санитарную сумку, в которой обнаружилось почти богатство – полупустой пузырек с йодом и несколько рулончиков бинтов. Узких, но свежих. Маврищеву сразу сделали перевязку, обработав воспаленные раны йодом. Бедолага часто терял сознание и был очень плох. Самогон разлили по флягам. Найденный в бидоне керосин слили в пару найденных бутылок и в трехлитровую бутыль после самогона.
Ничего в деревне портить не стали. Даже продукты в подполах и ледниках. Просто взяли необходимое и выдвинулись…
– Смена, – выдохнули носильщики.
– Семенов, Голубев, – позвал сержант бойцов, – смените ребят.
Пока менялись носильщики, лейтенант прислушался. Моторов не слышно. Канонады тоже. Значит, фронт далеко, и они в глубоком тылу? Скверно.
Вновь отряд петляет меж стволов. Сосны, орешник, листва подлеска…
Чичерин показал сержанту знаком, что хочет выйти на грунтовку, и принял правее.
Пахло прелью. Где-то недалеко болото, но пока грунт больше песчаный. Вдоль обочины росли редкие кустики дикой малины. Чичерин на ходу сорвал пару недозрелых ягод и вышел из чащи. Огляделся. Переднего дозора не увидел – дорога петляла, заметил только пару из арьергарда. Красноармейцы шли, держа оружие наготове. Один по правой, другой по левой обочине.
Кивнув бойцам, лейтенант посмотрел на колею. Ага, вот следы гусениц, чуть закатанные шинами мотоциклов. А куда могут свернуть немцы, если разветвлений или перекрестков нет. Странно, но это успокоило.
Куда ведет эта дорога? Чичерин попытался вспомнить карту района, но память пасовала. Нет, расположение всех деревень в районе ему известно, и по основным дорогам он бы не плутал, однако все грунтовки не запомнишь, и к сожалению, не все они отражены на картах. Жаль, компаса нет, легче бы было. Можно и по солнцу ориентироваться. Но все же…
У кого-то громко заурчало в животе. Потом кто-то «дунул».
– Отставить стрельбу, Семенов, – среагировал Степаненко. – Немца вспугнешь! Не догоним!
– Есть отставить стрельбу, – отозвался боец. – Командир, привал нужен. Оправиться бы.
Вновь заурчало. Еще громче.
– Ты сколько сметаны съел? – спросил Чичерин.
– Крынку.
– А молока выпил?
– Ковш.
– А перед этим полчугунка щей, – кивнул сержант. – Дорвался, называется. Не лопнул?
– Тащ командир! – взмолился боец, хватаясь за живот.
– Привал! – объявил лейтенант. – Десять минут.
Почти все бойцы нырнули в чащу. Сержант постоял немного и тоже отправился искать местечко. Остался только Абадиев. Он сало есть не стал, но молока выпил. Видать, без последствий. На других бойцов сказалось чрезмерное употребление разных продуктов. Переели люди после голодных суток. Сам лейтенант все подряд не ел, ограничился щами и салом. Ни сметаны, ни молока не пил. Чуть самогона только.
Появился боец из дозора.
– Командир, там развилка, – доложил он. – По правую руку моторы слышны. Вроде как танки.
Лейтенант раздумывал недолго. Нужно узнать, кто и что, поэтому он послал сержанта с двумя бойцами на разведку.
– Ты знаешь, что делать, – сказал он Степаненко, – и сторожко там. Не нарвитесь.
– Хорошо, командир.
Расставив пару бойцов в охранение, Чичерин проверил раненого. Маврищев спал или очередной раз сознание потерял. Плохо. Лекарств бы найти…
Чичерин устало сел и привалился к сосне. Отряд уже отмахал с десяток километров от деревни, а последствия сытной еды сказываются. Если переевших лишка бойцов «прихватило», то на лейтенанта навалилась усталость и сонливость. Сказалось недосыпание прошедшей ночью. Но что усталость, ерунда, вот с сонливостью бороться было трудно, особенно после сытной еды. Сейчас бы тетрадь достать и подумать над написанным.
Чичерин прикрыл глаза на пару секунд и вздрогнул, валясь набок. Сел иначе, и вновь веки тяжелеют. Нет, спать нельзя. Даже припомнился тот кошмар – «Взрывай, Юрка! Взрывай!», но помогло мало.
– Поспы, командыр, – услышал он Абадиева.
– Нельзя спать, Умар. Не время.
– Выпэй араки, командыр, – и Умар протянул фляжку.
Арака оказалась тем самогоном, что нашли в деревне, только вкус был иной – не горлодер, а чуть мягче. И мятой отдает. Где Абадиев травы успел найти? Однако в голове немного прояснилось, и сонливость отступила.
Вдруг он заметил, как Абадиев подобрался, настороженно смотря в чащу. Медленно вытянув пистолет, Чичерин приблизился. Сидящие бойцы насторожились.
– Что? – шепотом спросил лейтенант.
– Мэлькнуло. Маленкое.
Минуту несколько человек всматривались в лес. Стояла тишина, лишь с юга отдаленно шумели моторы. Лейтенант, осторожно ступая, прошел пару десятков метров до бойца охранения.
– Видел ли что? – спросил тихо.
– Нет, командир, никого.
Вернулся обратно. Абадиев появился навстречу. Отрицательно покачал головой.
– Звер, навэрно.
Вернулась разведка. Сержант с мрачным лицом присел рядом с лейтенантом.
– Много там немцев?
– До хрена. Чуть не спалились. Пехота у обочин отдыхает. По лесу шляются. Техника стоит – броники и танки, и экипажи в них. Если что, могут сразу в бой. А по дороге грузовики с пушками прут.
– То есть незаметно не подойти? – спросил Чичерин и посмотрел на поднявшегося Абадиева.
Тот с одной винтовкой двинулся в чащу, но принял немного левее. Оправиться пошел?
– Вблизи нет. Может, дальше? – пожал плечами Степаненко.
– А камуфляжных не заметил?
– Нет, командир. Мы внимательно смотрели.
– Хреново…
Тут все услышали глухой вскрик. Вскочили.
– Там! – Семенов показал в чащу. – Это Абадиев.
– Вот он, звэр! – радостно скалясь, сказал боец, выходя на полянку.
Умар крепко держал мальчишку лет пяти-шести и зажимал ладонью рот. Пацан дергался и мычал.
– Абадиев, отпусти мальчишку.
– А закричит?
– Не закричит, – сказал лейтенант. – Ты ведь не будешь кричать?
Пацан испуганно смотрел на Чичерина. Лейтенант кивнул Умару, и тот убрал ладонь.
– Вот так, молодец. Ты кто, как тебя зовут?
– Я… Миша я. Дзядзька ваенны, я Миша.
– Откуда ты?
Тут из глаз обильно потекли слезы, и мальчишка разревелся. Стоящие вокруг бойцы переглянулись.
– Напугал пацана… – и Степаненко укоризненно посмотрел на Абадиева, но тот лишь усмехнулся.
А лейтенант мгновение смотрел на плачущего мальчишку, затем обнял и прижал его к себе.
– Не плачь, Миша. Ты ж казак. Где твоя сабля?
– Страци… – всхлипнул мальчишка.
– Потерял? – переспросил Чичерин. – Ничего, новую дадим. Ведь дадим?
Бойцы согласно закивали, а Степаненко сказал:
– Самую острую саблю найдем!
– Он с той деревни? – одними губами произнес сержант.
Лейтенант утвердительно кивнул. Пацана он узнал сразу, хоть на той фотографии он был явно младше и одет иначе. Сейчас его одежонка рваная и грязная. Кожа в синяках и царапинах, на лице грязные разводы…
С неба слышался гул бомбардировщиков. Шли высоко – видны лишь крестообразные силуэты. А вдалеке тревожно трещали сороки. Бойцы посматривали на небо и настороженно прислушивались. Отряд шел сквозь лес аккурат в сторону сорочьего ора. Прошли уже километра три, или чуть больше, сколько еще до охотничьего домика идти, выяснить не удалось – пацан просто не смог ничего толком рассказать. Чуть только начнет, сразу в плач.
– …мамка крычыць – бяжы! Я и пабег. У кустах схавався… – рассказывал Миша, всхлипывая и утирая слезы. – А немцы пагналы всих да яра и пастралялы. Я у лес пабег. У дзядзьки паляунычы домик, думав там схавацца. Дабег, а там тэ немцы уже. А дзяцка… дзяцка…
Что с этим дядей, так и не узнали – мальчишка начинал заикаться и плакать. Ясно, что ничего хорошего. Только злости прибавилось. Лейтенант прекрасно понимал – не дело поддаваться эмоциям, но спускать зверства нельзя. Подло спускать такое, а жить подлецом самое последнее дело.
Сорочий вдруг треск приумолк, затем возобновился и вроде как сместился. И стал еще громче. Или близко уже? Да, близко, вон, боец из дозора встречает.
Что могло так встревожить птиц? Что такое сделали немцы, что начался этот «концерт»? Те камуфляжные свернули к охотничьей заимке. Дозорные на развилке побывали и подтвердили – следы налево ушли. К своим камуфляжные не свернули. Почему? Не хотят своими делами светиться? Что-то тут не то. Впрочем, послушаем, что дозорный доложит, да сами посмотрим…
– Это они, командир, – подтвердил боец. – Что и как, пока не понятно, там ближе не подобраться, но это они.
– Охранение есть?
– Мы сторожко так поглядели – нету.
Чичерин задумался – у деревни немцы охранение выставляли, а тут? Странно…
Выдвинулись к опушке, оставив в чаще Маврищева и пацана под охраной одного раненого бойца.
И точно – охранения немцы не выставили. Лейтенант обогнул куст орешника и выглянул.
Что говорить – в красивом месте изба егеря стоит. Высокий холм и огибающая его река. Перед холмом виднеется часть песчаной отмели. И оттуда слышатся голоса и плеск воды. Решили искупаться? Или кровь смыть?..
Невольно скрипнув зубами, лейтенант продолжил наблюдение. На холме изба пятистенка с парой сараев и огородиком. По той стороне что-то непонятное, будто ограда какая – на косых жердяных крестах натянуто что-то. Около дома, почти впритирку бронетранспортер стоит. В бронике немец в одних трусах, рядом с пулеметом на губной гармошке играет, иногда что-то комментируя. Что-то у дома происходит, но не рассмотреть, камуфлированный борт закрывает и разлапистая черемуха. То, что немец рядом с пулеметом сидит – плохо. Все мотоциклы расположились понизу, и только у крайнего солдат курит. С голым торсом, но пулемет – руку протяни. Чичерин пересчитал технику – одного «цундаппа» не хватает. Где еще один? За постройками, или с той стороны холма?
Хоть и купаются да загорают, но какое-никакое охранение выставили.
– Сержант, возьми бойца, разведай, что там, и еще присмотри – можно ли подобраться поближе.
Степаненко с красноармейцем уползли вправо. Лейтенант же с парой бойцов решил левее обойти и вдоль берега подкрасться. Там хоть кустики какие-никакие имеются. А так вся поляна вокруг выкошена, вон копёнки стоят. Но незаметно к ним не подберешься.
На берегу частично открылся вид на отмель. Пересчитать всех купающихся немцев не вышло. Но тут почти все, минус те, что у дома и в охранении. Немцы барахтались весело, ныряли, брызгались, смеялись. Пара в плоскодонной лодке сидит. Тоже в веселье участвуют – то брызгаются в купающихся, то отгребают от желающих добраться до лодки.
«Пулемет бы нам, – подумал Чичерин, – вмиг бы всех положили».
– Командыр, – возбужденно зашептал Абадиев, – оны без оружия.
Конечно, без оружия. Вон все маузеры аккуратно в пирамиды поставлены, не на песочке, правда, а на травке, но рядом. Это хорошо, если прижать огнем и не дать до карабинов добраться, есть шанс. Но прежде надо нейтрализовать пулеметчиков и тех, что у дома. А где тот офицер? В воде плещется или в избе отдыхает?
Появился Степаненко. Показав знаками Абадиеву наблюдать за противником, оттянулись в чащу.
– Значит так, командир, – начал доклад сержант. – Там грунтовка вдоль реки уходит. На повороте к дому кустарник и мотоцикл за ним. А пулемет под кустом. Дозорных двое. Бдят. К северу бдят, – уточнил сержант.
– Странно… – задумался Чичерин. – Значит, с тыла они опасности не ждут?
– А что им с тыла ждать? – хмыкнул Степаненко. – Там же своих тьма.
Лейтенант задумчиво кивнул. План уже сложился. Несмотря на численный перевес, перебить немцев вполне по силам. Главное ударить внезапно. Не дать к оружию добраться и пулеметчиков сразу нейтрализовать. Тот, что у мотоциклов – не проблема. Охранение за домом тоже. С бронетранспортером сложнее. Стоит на холме и у дома. Сколько немцев находится в доме? Не много – два или три максимум, плюс пулеметчик на бронике. Если его снять, то те, что в доме – не проблема. Решено!
– Вот что, сержант, бери Голубева и выдвигайся к дороге. Охранение на вас двоих. Гранату прихвати и керосин в бутылках. Как начнем, гасишь немцев и обходишь дом. Если что, гранату и горючку в броник швырнешь. Но это в крайнем случае. Транспорт нам самим не помешает. Давай двигай.
– Лопахин, Сафонов, – Чичерин повернулся к бойцам, – вы у нас «ворошиловские» вроде? Гасите немца у мотоциклов и пулеметчика на бронике.
Затем Чичерин проинструктировал оставшихся бойцов и выдвинулся к самой воде. Кусты тут были не так густы. Бойцы, чтобы не заметили, распластались в ожидании. Лейтенант сторожко выглянул и тут же присел – с холма бежал немец, что-то крича. Не сумев остановиться, он вбежал в воду, и купающиеся тут же его окунули. Веселья добавилось. Вынырнув, бегун что-то закричал, показывая на дом. Купальщики восторженно взревели. Лейтенант тоже посмотрел туда…
– Суки! – захрипели рядом.
Это был взрыв ярости и ненависти, а разум просто выключился.
– Р-р-ра-а-а! – несколько человек понеслись на врага.
Какие-то разумные мысли мелькали в голове Чичерина, но они тут же тонули в бурлящей злости. Рыча, он выстрелил несколько раз в кинувшихся к оружию немцев. Удачно попал по троим, остальные отшатнулись.
Часть купальщиков метнулась на мелководье. Пара в лодке истово гребли, но плоскодонка крутилась на месте. Красноармейцы вломились в эту толпу, и завязалась отчаянная схватка. Немцев много, но они голые, без оружия. Мелькали ножи и штыки. Вода кипела, постепенно розовея. Чичерин стрелял в голых немцев. Один выскочил из воды почти рядом, но нарвавшись на выстрел в упор, успел ударить. Лейтенант отбросил пистолет – патроны закончились, выхватил нож и кинулся в самую гущу…
Красноармеец, сцепившись с немцем, поочередно топили друг друга…
– …!!! – непонятно орал Абадиев, разя врага дедовским кинжалом.
Немцы от него шарахались, пытаясь спастись на глубине, но Умар настигал…
…кто-то стрелял, и голые тела погружались в воду…
Чичерин выполз из воды, кашляя и отрыгивая воду с песком, заметил свой ТТ, заменил магазин и дослал патрон. Застрелил двоих на глубине, и бой как-то неожиданно затих. Правда, бойцов в воде маловато, двое всего, неужели остальные убиты?
На берег выбрался красноармеец, вытягивая тело погибшего товарища. Выполз Абадиев, упал на траву, и его вывернуло. Лейтенанта тоже тошнило. Речной взбаламученной и кровавого цвета воды вволю нахлебался…

Красная муть медленно утекала за холм. Плыли трупы. Плоскодонка с двумя мертвецами медленно у противоположного берега дрейфует. Кто же их убил? Немцев явно застрелили, а по лодке Чичерин не стрелял. В пылу схватки он слышал выстрелы. Припоминается, что была пулеметная, но короткая, несколько протяжных очередей из «суоми», и множество винтовочных.
Чичерин, с трудом уняв тошноту, поднялся по откосу. Перед домом и у бронетранспортера тела убитых немцев. У косого креста суетился Голубев. Степаненко с бледным лицом стоит рядом. Заметив лейтенанта, подал знак – чисто, мол.
Чичерин кивнул. Дошел до мотоциклов – убитый немец обнаружился у коляски. Так, а бойцы где? Тела Лопахина и Сафонова он нашел у кустов. Вокруг следы от пуль. Значит, пулеметчик одной короткой очередью их успел…
В прострации лейтенант дошел до оставленной планшетки. Вернулся с ней на берег. Сел. Стоило прикрыть глаза, как замелькало – вспышка последнего выстрела, рычащий немец, перехваченный им клинок, силен был, гад, удалось сбить с ног и оседлать, чтоб не вынырнул, и почувствовать последние судороги утопшего врага. А потом стиснуть горло другого…
НР-40 где-то потерян, жаль. Может, найдется?
Рукопашная. Первая. А ведь страшно было…
Справились, да, и всех перебили. И в этой схватке четверо бойцов легло – двое в рукопашной, и пулеметчик, сволочь, последней в своей жизни очередью сразу двоих срезал намертво. Кто-то затряс за плечо.
– Командыр… командыр…
– Что тебе, Умар?
– Там наши!
– Где?
На том берегу он увидел троих в гимнастерках. Один вошел в воду, схватил плоскодонку за борт и подтянул её к берегу. Затем они свалили трупы немцев в воду, двое сели. Тот, что ловил лодку, сильно оттолкнул её от берега, после чего поднялся и скрылся в лесу.
Чичерин присмотрелся – судя по форме, в лодке командир и красноармеец. Так-так, а третий в лес ушел, хотя в лодке и трое вполне уместятся. Значит, есть еще люди. Сколько? И кто они? Выяснится, когда лодка доплывет, а плыть придется долго – весел-то нет, ладошками гребут.
А пока гребут, мы к встрече подготовимся.
– Умар, – повернулся лейтенант к бойцу, – поднимись наверх и сними пулемет с коляски. На откосе установи.
– Я нэ умею, командыр.
– А ты не показывай, что не умеешь.
Абадиев, оскалился, со щелчком загнал кинжал в ножны и ушел.
– Макаров, ты как, очухался?
– Вроде как.
– Давай-ка приберем тут…
Погибших товарищей они вытащили к траве. Затем собрали оружие и амуницию в одно место. Повезло – НР-40 нашелся, на отмели лежал. Заодно проверили свое оружие и оправились. Все одно гимнастерки мокрые, поэтому всю грязь просто смыли.
Лейтенант, присев на травку и поглядывая на лодку, принялся рассматривать «Вальтер-ППК». Два пистолета они на берегу среди немецких портков обнаружили. Странно, почему эти камуфляжные вооружены этой пукалкой? Не армейский вроде пистолет.
Заслышав шаги, обернулся. Спускался Степаненко, таща за собой немца. Ноги у того заплетались. Фингал в пол-лица и левое ухо кровит. Руки позади связаны. Гимнастерки, то есть – кителя нет, лишь майка с орлом и свастикой, штаны и сапоги.
– Вот, командир, познакомься, – сказал сержант, швыряя пленного на песок, – обер-лейтенант Эрих Шумберг. Командир этих палачей.
Пленный зыркнул зло на сержанта. Степаненко же передал лейтенанту документ и медальон на цепочке.
Чичерин первым глянул на овальный медальон. На аверсе германский орел с венком бегущей свастики вправо пялится. На реверсе надпись «Sicherheitsdienst» и четырехзначный номер.
– Интересная вещица… – кивнул лейтенант, сунул медальон в карман и быстро просмотрел зольдбух. – Командир «Зондеркоманды 7а», так?
Немец только зыркнул зло. Понимает ли по-русски?
– Сколько таких зондеркоманд? – спросил по-немецки. – Каков состав и основные задачи? Молчите?
Ответа он не дождался.
– Сержант, при нем еще что было? – спросил он Степаненко. – Планшетка, там, или портфель?
– Нет, командир, – отрицательно покачал головой сержант. – При нем только медальон и документы были. Надо в бронике пошуровать, наверняка там все…
– Вы мне помоч и сдавайтс! – внезапно сказал немец.
– И вы гарантируете нам жизнь? – язвительно выплюнул Чичерин, заводясь. – Вот же сука! А женщинам, старикам и детям вы что гарантировали? Молчишь, тварь?
– Ihr seid Barbaren! – истерично заорал немец. – Untermenschen! Wir befreien die Erde von Juden und Kommissaren! Vom slawischen tier! Heil Hitler! Heil Hitler! Heil!..
Немец орал и дергался, будто хотел вскинуть руки, а у лейтенанта от ярости потемнело в глазах. Heil Hitler! – и перед глазами тела женщин, стариков, детей… Heil Hitler! – и на косом кресте распят пожилой егерь…
– Зверей?! Сдохни, тварь!
– Командир… командир!
Чичерин вдруг обнаружил, что Степаненко оттаскивает его от обер-лейтенанта, а немец хрипит, обливаясь кровью, и вскоре затихает. Злость отхлынула, осталось только сожаление, что тварь сдохла так быстро.
– Эх, ты ж… – выдохнул побледневший Макаров.
И вдруг окрик:
– Что тут происходит?
Обернулись. Лодка уже подошла к берегу, и неизвестный в командирской гимнастерке и с петлицами капитана спрыгнул в воду.
– Что тут происходит? – повторил капитан, подойдя ближе.
А петлички-то пехотные, отметил про себя лейтенант. Чуть больше тридцати. Держится уверенно и взгляд пронзительный.
– Лейтенант госбезопасности Чичерин. Предъявите ваши документы, – потребовал лейтенант, проигнорировав вопрос.
Капитан удивленно поднял бровь. Посмотрел на подобравшегося сержанта, отошедшего на пару шагов красноармейца, что удобнее перехватил мосинку. Затем взглянул чуть выше, как раз туда, где должен быть Абадиев. Посмотрел на лейтенанта. Прищурился. Чичерин заметил, что сопровождающий капитана боец усмехнулся. Уверены в себе? Точно в лесу еще кто-то имеется.
– Хорошо, – кивнул капитан, – документы я предъявлю, но с условием, вы тоже покажете свои.
Чичерин помедлил немного, наблюдая, как из кармана капитана появляется малиновая книжка. Что слегка удивило и напрягло. Так удостоверение НКВД выглядит. Еще один Иванов-Петров-Сидоров? Только для разнообразия капитан. Тогда почему в пехотку обрядился?
Под требовательным взглядом Чичерин вытянул из кармана свое удостоверение, но протягивать не спешил, как и капитан. Бросил быстрый взгляд на лес – сколько там людей затаилось?
– Лейтенант? – капитанская рука с документом начала движение.
Обменялись документами…
Степаненко следил за обоими командирами, одновременно успевая посматривать по сторонам. И неожиданно заметил синхронность в действиях. Капитан и лейтенант, изучая документы, сначала сличили фото, одновременно посмотрев друг на друга, потом прочитали текст, а затем, разогнув книжки, вгляделись в скрепки. Судя по выражениям – ржавчину нашли оба. Следом они почему-то понюхали документы.
Сержант вдруг понял – это не ряженые, как предполагалось поначалу. Свои. Только вопрос – откуда простой капитан знает такие приметы? И его пронзила догадка…
– Все в порядке, товарищ лейтенант, – сказал капитан, отдавая книжку.
А Чичерин, забрав свой документ, промедлил.
Капитан с невозмутимым лицом выудил из кармана сложенный бумажный лист.
– Прочитайте, лейтенант.
Чичерин вернул удостоверение, развернул бумагу и застыл. Мощный документ. Если только не «липа». Хотя нет, не «липа». Видел такой раз, когда с проверкой в отдел приезжали.
– Если этого мало, то имеется еще кое-что, – произнес капитан.
– Нет, все в порядке, – ответил Чичерин, отдавая бумагу.
– Тогда я повторю вопрос, – сказал капитан, убирая в карман документы, – почему вы убили пленного?
– Почему? – обозлился Юрий. – А вы видели, что эти сволочи с егерем сделали?
И Чичерин, развернувшись, начал быстро подниматься на холм.
– Идемте, товарищ капитан госбезопасности…
– Сержант, – обернулся тот к своему бойцу, – найди весла и за остальными.
– Есть!
А капитан стал подниматься к дому. Обойдя растянутые на простеньких вешалах сети, подошли к бронетранспортеру.
Капитан невольно сглотнул, но взгляд не отвел. На сколоченных крестом досках лежал полуголый человек. Руки и ноги прибиты большими гвоздями. Глаза выколоты, на груди вырезана звезда…
– Почему сразу не сняли… – спросил капитан хрипло. Но тут же поправился: – Да, понимаю, не успели.
Капитан вздохнул.
– Мы как раз на опушку вышли, а тут вы в атаку пошли. Ну и поддержали огнем. Вон, пулеметчика сняли, потом немцев отстреливали, что в сторону отплывали.
Так вот кто пулеметчика и немцев в лодке застрелил, подумал Чичерин. Выходит – если б не капитан с бойцами, легли бы все тут. И тетрадка куда надо бы не попала… мальчишка.
– Товарищи командиры, надо уходить, – напомнил Степаненко.
– На шоссе немцев полно, – пояснил Чичерин. – Километров шесть-семь к югу.
– Тогда за дело, – сказал капитан.

Глава 8

Грунтовка, в хлам разбитая еще в весеннюю распутицу, подтверждала известную поговорку о русских дорогах. То колея, то обширная яма. Или яма за ямой. Сержант работал рулем, стараясь объезжать их по краям, иначе местами «эмка» скребла днищем грунт. Вот и выходило – то дробящая тряска по колее, из которой при желании не сразу и выскочишь, то выматывающее петляние. Причем чаще машины в колонне одновременно ныряли в ухаб и так же одновременно выныривали. Вверх-вниз, будто на скачках. И как вишенка на торте – пыль столбом. Дозорные на ТИЗ-АМ пылили в двухстах метрах впереди, и после них взвесь осесть не успевала. Из-под колес «эмки» пыль клубилась гуще, а за ней следовал ГАЗ-АА с охранением. Бойцам в кузове приходилось хуже всего. Но тут как посмотреть – глотать пыль или форсировать лужи, порой бездонные. В этом случае бойцам технику и выталкивать, стоя по колено в жиже.
В салон «эмки» втиснулось четверо, не считая водителя. Спереди сидел Горянников, позади лейтенанты госбезопасности Смирнов и Сумароков и полковой комиссар Кибич из политотдела фронта.
Когда тот появился в особом отделе, Котов шепнул, что Кибич является родственником Мануилова, то есть родным дядей по матери. Первое мнение о нем сложилось неоднозначное. По одежке – вид бравый, пуговицы, звезды, шевроны – все яркое. Фасонистая фуражка, гимнастерка с клиньями на клапанах, галифе. И ни морщинки. В сапоги как в зеркало смотри. Зато гонору… Непродолжительная беседа с Кибичем только подтвердила – паркетник, способный только выражаться лозунгами. Разительное отличие от бригадного комиссара Попеля, с которым довелось побеседовать недавно. Кратко, но впечатление осталось мощное.
Собственно, Кибич заявился в особый отдел по вопросу выезда военного трибунала в энский полк, в состав которого включил себя и еще одного политрука. Какого именно, капитан догадался сразу. По работе военных трибуналов полковой комиссар вообще не в зуб ногой, ибо никого из военно-юридического состава о своей инициативе не уведомил.
На этом разговор с комиссаром Горянников прекратил. Бесполезно.
Часть пути ехали молча, часто чертыхаясь, когда мотало на ухабах. А мотало прилично. На укоры Кибича, мол, не дрова везешь, Горянников предложил организовать ремонт дороги силами политотдела. Ведь к фронту не только техника идет, но и командование часто ездит. Или нет? Бригадный комиссар изумленно замолк. Оба лейтенанта застыли, чувствуя приближающуюся «грозу». Но отповеди не последовало. А последствий капитан не опасался. То ли еще будет…
– Товарищ полковой комиссар, – обернулся к Ки-бичу Горянников, – по директиве ЦК ВКП(б) и СНК СССР вы работаете?
– Работаем. За паникерство и дезертирство под трибунал отдано 124 человека.
Горянников вспомнил прочитанные сводки. Там приводили меньшие цифры. Если по тем же сводкам и донесениям судить, политотделы часто перегибают палку в работе с личным составом. Нарушение законности оправдывали военным временем. На самом деле все объяснялось излишним энтузиазмом вкупе с юридической неграмотностью. И про все это «деликатно» умалчивалось. Ну, перегнули палку, зато с врагами боремся, не жалея сил. И так на всех фронтах. Порой под пресс политотделов попадали необходимые госбезопасности люди. Не всегда удавалось вовремя вмешаться. Да что говорить, сами сотрудники НКВД не без греха. Прав Котов, когда не хотел допускать неопытные молодые кадры до оперативной работы. Но с другой стороны – людей не хватает, и никуда не денешься, кандидатов из комсомола придется брать.
Поработают и наберутся опыта, только присматривать да направлять надо, чтобы поменьше ошибок делали.
Горянников задумался о задержанных в энском. Что в ранце – не известно, но минирование наводит на мысль чего-то важного, что не должно достаться врагу. Как пример тетради, переданной лейтенантом Денисовым. Там тоже применялось минирование.
Это все, что известно. Попытка связаться со штабом энской – провалилась. В который раз нарушилась проводная. Задействовать радио, значит, прервать работу штаба. Проще выдвинуться в полк самим. Сразу вспомнились донесения с интересной шифровкой. «Три тыквы треснули, одна лопнула, водка на исходе, мало семян, по три огурца на трубу». Оригинальный способ шифровки. Действенный. Надо будет докладную составить, чтобы распространили опыт на других фронтах.
Непродолжительный участок относительно ровной грунтовки вновь сменился чередой глубоких ям. Опять начало мотать из стороны в сторону. Впрочем, недолго. «Эмка» стала замедляться. Впереди на развилке стояли оба ТИЗа. Бойцы дозора настороженно озирались. Колонна встала. Из «газа» выпрыгнули бойцы и рассредоточились. Горянников, выйдя из машины, услышал гул. Все посмотрели в небо. В просвете мелькнули силуэты самолетов. Знакомые силуэты. «Юнкерсы» шли с севера чуть в отдалении, но со снижением. Явно заходя на какую-то цель.
– Воздух!
Бойцы метнулись под деревья. На месте остался стоять только Кибич, растерянно озираясь. Когда началась стрельба, комиссар распластался в пыли, зажав голову руками. Стреляли интенсивно. Сквозь винтовочное стаккато гулко и басовито выделялись ЗСУ. Причем установки находились недалеко. Затем канонада стала громче – добавились пулеметные очереди.
Где-то на юге загрохотало. Горянников, присев у «эмки», припомнил карту и сводки из тетради. По данным разведки, удар ожидался чуть южнее, где имеется узкое дефиле, проходимое для техники. Это было в «документе», кстати, но по данным тетради, наступление должно начаться завтра. Возможно, немцы среагировали на изменение обстановки и, не изменяя направления ударов, начали раньше. Это предполагалось. Значит, надо поторопиться.
– Направо в батальон, налево к штабу? – уточнил капитан у Сумарокова.
– Да, товарищ капитан госбезопасности.
– Смирнов, – скомандовал Горянников, – бери мотоцикл и дуй в штаб, ты знаешь, что делать. По машинам!
– Товарищ капитан госбезопасности, – обратился Кибич, – а как же трибунал? Надо же решить все в штабе, сформировать состав трибунала…
– Товарищ полковой комиссар… – прервал Горянников политрука, – насколько мне известно, ни одного юриста в штабе полка нет. А согласно указу Верховного Совета СССР о военных трибуналах в районах военных действий от двадцать второго июня сего года, председатель трибунала назначается из кадрового работника трибунала, а заместители из военно-юридического состава. Понимаете? Не политработники, а военюристы. Кроме того, дознание проводилось? Нет? Но обвинения задержанным предъявили! Без дознания… Как же так, товарищ полковой комиссар?..

Колонна свернула направо. Ехали с приоткрытыми дверьми, чтобы успеть выскочить на случай авианалета. Жизнь за пару недель войны научила. Но до батальона добрались без происшествий.
На «передке» шел бой, однако интенсивнее грохотало гораздо южнее.
Горянников принял доклад командира батальона и ротного. Как и думал, на их участке ничего серьезного – локальная перестрелка. Немцы не атакуют. Основное происходит южнее.
Капитан поинтересовался, где находятся задержанные и где он может с ними побеседовать. Горянникова проводили к дому, обложенному срубленными березками.
– Целых домов не осталось, – пояснил комбат, показывая на воронки. – После пары налетов замаскировали как могли.
Внутри избы было тесновато. Маленькая светлица со столом посередине и пара лавок. В окнах рам нет. Из освещения «летучая мышь», подвешенная на балке.
Капитан с лейтенантом и полковым комиссаром разместились за столом. Комбат и ротный встали напротив.
– Где изъятое у задержанных?
– Всё здесь, товарищ капитан госбезопасности.
Из закутка достали ранец и вещмешок. Пока Горянников их осматривал, на стол выложили пистолеты и ножи. Винтовки приставили сбоку. Причем разложили так – к вещмешку наган, финку, штык-нож и карабин Мосина, а к ранцу «вальтер», два трофейных «золингена» и немецкий маузер.
– Это все, что при них было?
– Да, товарищ капитан госбезопасности.
– Вещмешок с ранцем вскрывали?
– Только ранец, – ответил старший лейтенант. – Сам задержанный содержимое демонстрировал.
Горянников заметил быстрый взгляд комбата на полкового. Что-то он не договаривает. Если с вещмешком ясно – никто к содержимому не прикасался, то с ранцем явно тщательно ознакомились.
– В нем только документы немецкие да продукты были, – продолжил объяснение ротный.
Капитан изучал вещмешок. Горловина затянута петлей как обычно, но из центра торчит хвостовик от «эфки», и проволока чуть выглядывает, а скобы не видно. Не проволока ли скобу удерживает?
– Интересное минирование, – заметил Сумароков.
– Где задержанные?
– Недалеко. Раздельно сидят, чтобы не сговорились.
И вновь Горянников перехватил взгляд комбата. А Сумароков хмыкнул.
– Первым, у кого этот вещмешок изъяли, приведите. Стоп… – капитан задумался, глядя на ранец, – первым хозяина ранца ведите. С этим задержанным, думаю, быстро разберемся.
– И сапера сюда, – добавил Сумароков.
Только убыл посыльный, как в дом вошел политрук. Доложился полковому комиссару:
– Старший политрук Мануилов.
– Проходите, политрук, – сказал Кибич, – присаживайтесь.
Мануилов с довольным видом уселся на край лавки и принялся перешептываться с Кибичем.
Ротный глянул на комбата, тот пожал плечами, а Горянников принципиально нарушение субординации не замечал – потом разберемся. Пока просматривал немецкие зольдбухи.
В дверь заглянул красноармеец.
– Задержанный доставлен.
– Заводите.
В светлице оживились. Особенно политруки. Вошел боец.
– Красноармеец Бесхребетный.
– Не красноармеец, а дезертир и предатель! – зло сказал политрук. – Кулачий сын…
Кибич толкнул локтем политрука, но Горянников этого не заметил.
– Семен?!
– Савельич?!
В следующее мгновение в светлице все оторопело смотрели на крепко обнимающихся красноармейца и капитана госбезопасности…

* * *

Ветки хлестнули по бортам и трещали – «ганомаг» протискивался меж разросшихся кустов. Вокруг в основном сосновый лес, подлеска почти нет, но много орешника. Грунтовка узкая, телегами накатанная. Больше тропа, чем дорога. Хорошо, что нет ни ям, ни сырых низин, грунт больше песчаный и прямых участков больше, чем поворотов. Правда, корней, что идут поперек, много, порой толстенных, но преодолимых. Бронетранспортеру это семечки, даже не трясет, а вот мотоциклу, что следом едет – препятствие. Кроме того, в коляску сложили погибших бойцов. Всех забрали. Нельзя было бросать. В саму коляску пару тел, остальные поверх положили, закрепив веревками. А по-другому никак. В «ганомаге» и так тесно стало, а ребятам сейчас все равно. А чтобы не слетели, Абадиев тела придерживает.
Вновь более-менее прямой и ровный участок с подлеском, но не густым. Лукин переключился на вторую передачу и прибавил газу. Прямой участок дороги короток, особо не разгонишься, не больше тридцати – тридцати пяти километров в час.
Впереди поворот и сложный объезд сросшихся в сложном переплетении сосен. Лукин сначала сбросил скорость, потом вообще остановил броневик.
– Там дальше дерево поперек, – сообщил лейтенант.
Чичерин стоял в центре, прямо за водителем, с пулеметом наизготовку.
– Макаров, Красин, проверить!
Бойцы выскользнули из бронетранспортера и, перебегая от ствола к стволу, выдвинулись к поваленному дереву. Через минуту Макаров вернулся.
– Ствол не подпилен, его ветром сковырнуло, – доложил он. – Вот там, выворотень, отсюда плохо видно.
– Ясно. – Лукин поднялся и, перенеся поджатые ноги через борт, сел. – Сержант Степаненко, посмотрите в ящиках пилу и топоры, и к стволу. Голубев, со мной. Миша, ты сиди тут.
Пацан кивнул, и капитан спрыгнул. Голубев выбрался следом. Он вместе с мальчишкой сидел на командирском месте, чтобы следить за действиями капитана и обучаться. Как ранее выяснилось, водителей оказалось трое – Лукин, Тамарин и Голубев. Однако Голубев водил грузовик, а управление немецким бронетранспортером было сложнее. Тамарин же мог вести только мотоцикл. Поэтому Лукин усадил бойца рядом для обучения. Заодно за пацаном присматривал.
Миша уже успокоился. А то все вздрагивал, всхлипывая. Сабли пока не нашли, вместо нее вручили патрон от мосинки и усадили на командирское место вместе с Голубевым. Попросили не высовываться и смотреть только через переднее окно. Пацан всю дорогу сидел тихо, и хорошо, что тихо. И хорошо, что немцев нет. Вдруг бой начнется? И так обуза с двумя бойцами без сознания, а тут еще ребенок. Как с ними фронт переходить? Лукин решил – если попадется какое селение на пути, оставит мальчишку гражданским.
Капитан с Голубевым направились по дороге, обходя сосновый куст. Лейтенант остался за пулеметом на контроле. Тамарин и Абадиев сняли с «цундаппа» пулемет и развернули его в тыл.
– Смотри, – говорил Лукин Голубеву. – Тут, чтобы объехать сосны, придется притереться к соснам напротив, иначе не вырулишь, протиснуться сквозь ореховый куст. А тут… – капитан присел, – тут колеса скорей всего вывесятся.
– Тогда как проехать? – спросил Голубев. – Срубать сосну слева?
– Зачем срубать? – хмыкнул Лукин. – Как колеса повиснут, прибрать правую и дать больше на левую гусеницу, и как танк на месте развернемся.
Капитан взглянул на бойца. Тот задумчиво чесал затылок.
– Не бойся, я тут броник проведу, а ты смотри и мотай на ус. Как минуем, за руль ты сядешь, а он тут тугой, зараза. Руки отваливаются.
Они подошли к поваленному дереву. Лукин осмотрел его, сходил к выворотню и вернулся по той стороне.
– Давно лежит. И дорога заросшая, значит, тут ездили мало.
Подошел Степаненко. В руках топор.
– Пил нет, – доложил сержант. – Вот, только один топор нашелся. Тупущий… а наточить нечем.
Капитан сплюнул с досады. От егерского дома уходили в спешке. Мало ли немцы бой не услышали. Рисковать не стали – быстро собрались и ходу. Не забыли слить горючее с оставшихся мотоциклов. Правда, обе канистры, что по бортам «ганомага» были прицеплены, оказались пробиты во время скоротечного боя. Дырки заделали деревянными чопиками. Сначала залили бак «ганомага» до горловины, затем наполнили канистры и закрепили на бортах. Всех погибших бойцов положили на мотоцикл, а остальные спихнули в воду…
Вот проверить ящики никто не догадался. Инструмент, скорей всего, остался у дома. И что теперь? Ствол никуда не сдвинешь. Соседние деревья не дадут. Рубить тупым топором?..
Еще сосна легла на дорогу верхней частью. Мало того – сучья с руку толщиной держат толстый ствол в метре от земли.
Степаненко тем временем рубанул по сосне, затем ругнулся, рубанул по ветке. Потом в несколько взмахов снес её.
– Срубить сучья хочешь?
– Да, ствол рубить бесполезно, проще срубить сучья снизу, чтобы ствол лег на землю, и срубить все сверху, чтобы техника прошла.
– Действуй, – одобрил капитан. – Сейчас помощников пришлю.
«Цундапп» придется разгружать, подумал Лукин, направляясь к бронетранспортеру. Перетащить мотоцикл через ствол будет трудно. Ничего, справимся. Поднявшись на борт, он спросил Кузнецову:
– Как там раненые?
– Маврищев давно без сознания, товарищ капитан.
– А твой дышит хоть?
– Дышит.
Обоих бойцов разместили валетом на одних носилках. В «ганомаге» сняли и выкинули спинку с правой лавки и разместили носилки там, придвинув их вплотную к борту. Весь путь Мария в неудобной позе держала раненых, потому что в проход свалили пулеметы, снятые с мотоциклов. Взяли с десяток «маузеров», боеприпасы и немецкие каски с плащами на всякий случай прихватили. Сунули их к левому борту. Сидеть на лавках стало неудобно, но что поделать?..
– Сейчас бойцы проход прорубят, – сказал Лукин, – я броник меж сосен проведу да через бревно перееду. Придержи ребят, им и так хреново.
Затем капитан подошел к Тамарину.
– Клим, как препятствие минуем, подгоняй мотоцикл к сосне. Ребят придется снимать, а то не перетащим технику. И еще – от эм-гэ тут толка нет, его в кормовое крепление броника установишь.
Часто сменяясь, бойцы срубили сучья. Сосна легла на землю. Срубленные ветки уложили перед стволом. Лукин критически осмотрел препятствие и вернулся к «ганомагу».
– Кузнецова, держи ребят, – сказал он, усевшись в водительское кресло. – Лейтенант, смотри габариты, а то обзор никакой. Голубев, вникай, Миша, держись!
Мотор заревел, и капитан стронул машину. Как ни старался помягче, но вышел рывок. Впрочем, маневры по корневищам начали раскачивать корпус бронетранспортера.
– Чуть левее… – корректировал движение Чичерин, – еще… ближе к сосне… теперь вправо…
Лукин с силой потянул руль вправо. Бронированный капот чуть довернул, ломая ветви орешника, и завис. Работая рычагом пневмотормоза, капитан застопорил правую гусеницу и дал газ. «Ганомаг» стал разворачиваться.
– Перебор… – пробормотал Лукин, когда правое крыло ударилось о сосны. – Все целы?
Миша приложился головой о борт, но не заплакал. Сидел и тер «ваву» ладошкой.
– Голубев, придержи пацана. Внимание – ход!
Выправлять «ганомаг» Лукин не стал, дал ход прямо. Борт заскрежетал, обдирая кору. Мотнуло сильно, вновь борт ударился о ствол. Заскрипело железо. Посыпалась хвоя сверху, и что-то громко зазвенело в кузове, но смотреть некогда.
– Кузнецова, вы как там? – крикнул Лукин. – Удержала ребят?
– Удержала. Тут каски полетели.
– Держитесь все, сейчас еще раз тряхнет.
Передние колеса наехали на сучья и уперлись в ствол. Газу, и капот, прыгнув вверх, ухнул с той стороны, под звон касок и пулеметов в проходе. Гусеницы же миновали препятствие мягче. Лукин остановил броневик в нескольких метрах от сосны и оглянулся. Мальчишка спокоен. Оба бойца лежат ровно. Маша звенит касками, распихивая их за спинку боковой лавки.
– К машине! – скомандовал Лукин. – Маша, размять ноги не желаешь?
Лукин раскрыл кормовые створки, спрыгнул сам и помог спуститься девушке на землю. Затем спустил мальчишку.
Бойцы уже собрались у «цундаппа». Тамарин с Абадиевым подтащили MG и коробки с боезапасом. Сунули их в кузов и принялись устанавливать пулемет в кормовое крепление.
– Погибших снимите. Мотоцикл через ствол перетащить легче будет. Лейтенант, на пару слов.
Лукин с Чичериным прошли немного вперед.
– За азимутом следил? А то мне не до наблюдений было.
– Нет, товарищ капитан госбезопасности. За лесом наблюдал, да…
– Ты вот что, – сказал Лукин. – Давай-ка, Юрий Яковлевич, проще, без этикета. В движении или в бою коротко – командир, а сейчас по имени-отчеству. Согласен?
– Согласен. Значит, нам надо с местом определиться?
– Точнее с направлением, – ответил Лукин. – Куда эта дорожка узенькая ведет?
Капитан достал из планшета карту. Развернул. Поводил пальцем в поисках этой грунтовки, но не преуспел – не было на карте обозначения дорог в большом лесном массиве. Затем вынул из планшета еще одну карту. Трофейную, но не ту, что нашлась у обер-лейтенанта Шум-берга. На трофейной карте по отмеченной грунтовке быстро нашли деревню Kulewitschi, дороги к заимке не было, но провели линию к речке, где должна быть охотничья заимка. Эта лесная грунтовка на карте тоже отсутствовала. Зато с краю карты имелось обозначение сторон света.
– Так… – задумался Лукин, – солнце справа было, если к реке спиной стоять. Сейчас пятый час…
Лукин снял часы и повернул их так, чтобы часовая стрелка смотрела в сторону солнца.
– Ага, север там. Так… – вновь взгляд на карту, – эта дорога… к Матвеево ведет, километров двадцать на северо-запад примерно, а Матвеево в стороне от главного удара немцев. Вот видишь?
– Вижу, но немцы обязательно в Матвеево заглянут. Вот, тут и обозначение есть – Piabt135.
– Это обозначение саперного батальона, если мне память не изменяет. Идут вслед за первым эшелоном. В Матвееве мы можем встретить их, или немцев из второго, или скорее всего третьего эшелона. Что за эшелоны? Первый – это самые боеспособные части. Второй – активный резерв, третий – обученные, но не притертые и не обстрелянные части.
– А разница? – спросил Чичерин. – Пусть даже четвертый эшелон, если немцев в Матвеево будет много. Нам и саперный батальон – проблема.
– Разберемся на месте, – ответил Лукин. – Смотрю, спросить чего хочешь?
– А вы, тов… Василий Петрович, где научились немецкий бронетранспортер водить?
– Было дело… – улыбнулся капитан, задумавшись. – Полтора года назад, когда польские территории занимали, были кое-какие совместные маневры с немцами. Так один наш ухарь из разведвзвода увел у немцев новенький бронетранспортер. Ну и шуму было! Броник скрытно в Балашиху доставили, для изучения. Там и довелось покататься. Как видишь – пригодилось.
– Лихо! – удивился лейтенант. – Наверно, наградили?
– А как ты думаешь? – спросил Лукин, прищурившись.
Что творилось у немцев и у наших после ЧП с бронетранспортером, Чичерин прекрасно понимал и представлял, чего стоило командованию замять скандал с пропажей секретной техники. Интересное событие, но уточнять далее не стал.
– И вот что… – голос капитана стал серьезен. – Тот боец, что мы принесли, очень важен. Он должен быть доставлен в Москву.
– Если не умрет. Я как понимаю, постоянно без сознания.
– Не умрет. Он стабилен, насколько я в медицине понимаю. Вот твой Маврищев плох, да.
– До Матвеево мы доберемся. К нашим перескочим. Вот как встретят нас там?
На это капитан только хмыкнул.
– Ай-яй-яй, Юрий Яковлевич, – покачал головой Лукин. – А распоряжение комиссара госбезопасности третьего ранга Меркулова от 30 июня знакомо?
– Знакомо… – вздрогнул Чичерин, наконец сложив очевидное. А еще вспомнил, что в распоряжении напрямую говорилось про упоминание «Феникса», а он протупил под впечатлением от гибели друга. Еще он понял, что капитану можно доверить его тайну.
– Товарищ капитан госбезопасности… вот!
Лукин уже собрался напомнить лейтенанту про ненужный официал, но тот нервно расстегнул свой планшет и вынул тетрадь…

* * *

Горянников отстранился и оглядел Бесхребетного.
– Гляжу, помотало тебя, – констатировал капитан. – Морщинами покрылся, поседел.
– Поседеешь тут, – криво усмехнулся Семен. – Неделю по тылам. Немцам так насовал, что за пятки кусали, пока до своих шел. А дошел, думал – вздохну спокойно, так свои бить стали.
– Ну, это мы уладим.
Горянников развернулся. Атмосфера в светлице поменялась. Сумароков смотрит с прищуром – во взгляде интерес. Комбат и ротный тоже поняли, что сценарий сменился, поэтому сидят, словно лом проглотили, но косятся на политруков – чувствуют крайних. У Кибича сосредоточенное лицо, но глаза выдают – тревога в них. Что интересно, от родственника он чуть отсел. Сам Мануилов угрюм.
– Значит, это и есть ваш дезертир и сын кулачий?
– А что, это не так?
Капитан шагнул ближе и, нависая над Мануиловым, медленно произнес:
– Я задам вопрос иначе: почему вы решили, что товарищ Бесхребетный сын кулака?
Мануилов начал плести что-то про карточку красноармейца, что он видел её и слышал разговор двух сотрудников в отделе НКВД…
Капитан заметил, как сузились глаза Сумарокова. Ротный и комбат напряглись, Горянников скрипнул зубами, а Кибич нервно дернулся. Он явно хотел одернуть родственника.
Итак, что мы имеем? – подумал Горянников. Преступная халатность сотрудников НКВД, допуск к личной карточке красноармейца, со спецотметкой. Преступная деятельность политрука. Но что делать с этим типом, можно решить потом, а пока…
– Ковалев! – крикнул он в дверь. И появившемуся сержанту распорядился вывести политрука и присмотреть за ним. – А вам, Максим Алексеевич, я рекомендую хорошо подумать, перед нашим последующим разговором.
Когда Мануилова увели, Горянников посмотрел на оставшихся.
– Кто не понял, что произошло?
– Спецучет? – спросил Сумароков.
Когда капитан кивнул утвердительно, присутствующие переглянулись, с явным недоумением.
– Товарища Бесхребетного я знаю десять лет, – сказал Горянников. – Очень хорошо знаю. Подробности вам знать необязательно. Ясно? Вижу, что ясно. А теперь, товарищ полковой комиссар, товарищи командиры, прошу оставить нас.
Комиссар, комбат и ротный вышли. Горянников тронул ранец и глянул на Семена.
– Это твоё, как я понял? Проверь – все на месте?
Семен быстро просмотрел содержимое ранца.
– Вроде все на месте. Боеприпасы тоже. Немецкие документы упакованы были, сейчас вразброс. По количеству не уверен… – тут он коснулся шоколадной упаковки. – Та-ак…
Бесхребетный достал упаковку, открыл, заглянул внутрь.
– Одного батончика не хватает.
– И? – нахмурился Горянников.
– И что? – одновременно спросил Сумароков.
– Это спецшоколад с первитином. Вот в надписи есть. Снимает усталость и сонливость, повышает работоспособность… твою ж мать!
– Мануилов батончик съел, – пояснил Семен. – А я все думал, чего он так взбесился?!
– Взбесился?
– Побочное действие – остро влияет на нервную систему. А Мануилов недавно скандал устроил. Вывел меня и чуть самолично не расстрелял. Комбат с ротным не дали – револьвер выбили и политрука увели.
– Так, стоп! Ранец, мешок и оружие хранилось у ротного. Ковалев! Старшего лейтенанта Мартынова позови.
Вместе с ротным явился комбат, но выгонять капитана Горянников не стал.
– Товарищ старший лейтенант, вы самостоятельно осматривали содержимое ранца?
– Да, но посмотрели только немецкие документы. Вещмешок не трогали. Понимаем, что…
– Это хорошо, что понимаете, – кивнул Горянников, – а кроме вас еще кто-то осматривал изъятое?
– Командир полка, но ни к чему не прикасался. Еще политрук Мануилов. Вещмешок трогать не стал, а в ранец заглянул и достал шоколад. Я пытался его остановить, но один батончик он успел съесть.
– Когда это случилось?
– Поутру, в девятом часу.
– Так, а когда политрук стал неадекватен?
Комбат с ротным переглянулись.
– Где-то в три дня примерно или чуть позже.
– Ясно. Свободны.
– То есть в этом шоколаде имеется средство, влияющее на психику? – спросил Горянников, взяв упаковку.
– Первичное действие другое, – ответил Бесхребетный, будто что-то припоминая, – психическая стимуляция препарата вызывает прилив сил, время действия зависит от организма. Но впоследствии есть обратный эффект – у неустойчивых вызывает расстройство и психоз.
– О как! – удивились Горянников и Сумароков. Особенно капитан. Он как-то странно посмотрел на Бесхребетного, затем на упаковку.
– Zotter. Pangerschokolade. Mit lorbeer und pervitin, – прочитал капитан задумчиво. – Хм, интересно…
– Интересно, – продолжил мысль Сумароков, – а откуда такие необычные познания?
И оба пристально посмотрели на Бесхребетного. А он взглянул выразительно на капитана, затем на лейтенанта.
– Понимаю – странно слышать от простого сержанта умные слова. Я могу говорить? – спросил Семен, смотря на Горянникова и косясь на лейтенанта.
– Можешь, – ответил задумчиво капитан, крутя в руках упаковку с шоколадом. – Смотря, что мы услышим.
– Эти, как вы выразились, познания, – медленно проговорил Семен, не отрывая взгляд от капитана, – от Феникса.
Шоколад выпал из рук Горянникова…
Через пять минут Сумароков писал дополнительную подписку. Но это для профилактики, так как Горянников решил забрать лейтенанта с собой. Очень сообразительный сотрудник и, несмотря на небольшой срок службы и малый опыт, интуитивно действует правильно. А такие кадры сейчас крайне ценны. В особой группе он больше пользы принесет. Затем капитан попросил Семена поведать историю с момента его перевода в энский полк и до сегодняшнего дня. Но кратко – времени в обрез…
– Дела-а-а… – протянул задумчиво капитан. – Вот ни за что бы не подумал, что так сложится. Я ведь, как война началась, хотел тебя найти. Срочно понадобились люди с опытом, а у тебя его не занимать. Однако так все с двадцать второго завертелось, что опоздал… но узнал, что разжаловали тебя, но без подробностей. Значит, это была инициатива Мануилова?
– Его, – подтвердил Семен.
– А чего он так въелся? – поинтересовался лейтенант. – Сын же за отца не отвечает?
– А таким, как Мануилов, это основной мотив. Понимаете, товарищ лейтенант, политрук политруку рознь. Вот батальонный комиссар Иванцов – человечище! И коммунист с большой буквы. А Мануилов… ну не на месте такие люди…
– Ладно, – прервал Семена Горянников. – Мы об этом потом подробнее поговорим. Что ты можешь сказать о сержанте Горохове?
– Служили вместе в энском полку. Наш человек. Если тебе следопыты нужны, то он – то, что надо. Видел бы ты, как он полицая снял! А как немцев резал?!
– Это не показатель, – хмыкнул Сумароков.
– А это показатель? – кивнул на заминированный вещмешок.
– Вполне возможно. Смотря, что там… – согласился капитан. – А он не рассказывал?
– Нет, не рассказывал, – ответил Семен и улыбнулся. – Говорил, что заветное слово знает.
– Заветное слово? Интересно. Ковалев! – крикнул Горянников. – Второго задержанного веди.
Затем капитан взглянул на Семена.
– Ты вот что, Сема, погуляй, пока мы с Гороховым беседуем, но недалеко, – сказал он Бесхребетному, выделив последнее слово.
Когда Семен вышел, Сумароков произнес задумчиво:
– Что-то не вяжется история у бойца, как думаете, товарищ капитан?
– Да, странно выглядит. Но… – Горянников запнулся на мгновение, – как я говорил – Семена я знаю больше десяти лет. И только с положительной стороны. Не мог он предать. И ты сам слышал – он от Феникса, а это пока все перевешивает. И с этим придется разбираться подробнее, но потом…

Семен вышел из дома, посмотрел на небо, глубоко вдохнул-выдохнул. С облегчением. Все-таки сработало слово-то! А то мало верилось. И хорошо, что кратко историю рассказывал, а то самому не верится – уж больно невероятно все.
Глянул на охранение – одни сержанты. Смотрят настороженно, ну так понятно – бдят. И тут видит, Горохов, в сопровождении сержанта Ковалева, подходит. Михаил смотрит вопросительно, и Семен в ответ весело подмигнул. Савельич улыбнулся и вошел в дом.
Куда пока податься – вопроса не стояло. Где сутки сидел, там и перекантоваться можно. Двинулся в сторону сруба, но местечко оказалось занято. У припертой доской двери стоял охранник в виде целого сержанта.
– Куда? – строго спросил Семена сержант.
– Да я тут сутки просидел, – ответил Бесхребетный. – Думал, еще отдохну чуток.
– Теперь тут другие отдыхают, – буркнул охранник. – Найди себе другое место.
Семен хмыкнул, прекрасно поняв, кто тут «отдыхает», и пошел обратно к дому, где имелась лавка под окнами. Вроде с обратной стороны от светлицы, иначе – подозрительно на лавке отдыхать. Он сел устало, откинулся на стену сруба и пробормотал:
– Пропал Максим, и хрен с ним…

Глава 9

Лукин много раз бывал в переделках. Ходил на задержания, часто под бандитскими пулями бывал. Многое повидал. Взять хотя бы рейд под Зельвой…
И припоминая все сложные и опасные ситуации, вытанцовываются интересные выводы – успешность действий складывается из тщательной подготовки и небольшой доли везения. Как говорится – удача любит подготовленных, использующих во благо любой фактор, даже отрицательный, умеющих импровизировать на пороге смерти. Но в любом случае доля везения остается.
Пока группе везет, даже если считать потери. Основная задача выполнена – Маевский с Павловым из госпиталя эвакуированы. Успели в последний момент, и ничего, что, прикрывая отход, группа оказалась в окружении. И вдруг объявляется новый фигурант.
Когда девочка упомянула Феникса, то Лукин, решил, что ослышался. Искать по всем фронтам сведения по Фениксу – и вдруг словно в стоге сена с первой попытки иголку найти. Подобные сюрпризы всегда настораживают.
Стало известно, что сама Кузнецова является простой санитаркой. Она рассказала, что раненый боец прибыл два дня назад в госпиталь без сознания. Документы обгорели, имя и фамилия не известны. Несколько раз приходил в себя. Попытки узнать имя ни к чему не привели – не помнил. Оно и ясно – ранение, контузия, обширные ожоги. И вдруг последний раз очнулся, узнал, что немцы рядом, потребовал найти командира из НКВД и передать слова – Феникс возродится. Значит, память вернулась? Хм, потребовал… но сам факт упоминания кодового слова не оставлял выбора.
Самое сложное, что фигурант на грани жизни и смерти, то есть нетранспортабелен, и находится на территории, занятой противником. Но Лукин решился. Это стоило жизни его бойцам. Группа уходила, оставляя позади яростный бой. Сержанты осознавали, что они смертники, прикрывая отход группы. У каждого была припасена граната. А бой стих с последним разрывом. Это означало – все погибли…
Но на излучине ждали. До рассвета. И эти часы были самыми тяжелыми. Стоило ли так рисковать? Стоило! Как показали дальнейшие события. После трудного пути вдоль русла группа вдруг натолкнулась на немцев до взвода, расположившихся на противоположном берегу. Они весело барахтались в воде, и что-то происходило около дома. И тут противника атаковали пятеро красноармейцев. Их огнем поддержали еще несколько бойцов, но отчаянная атака была бы обречена, если б не его сержанты. В два ствола они сняли пулеметчиков на бронетранспортере и у мотоцикла, двоих в лодке, затем отстреливали немцев в воде, стараясь не задеть своих.
Как впоследствии выяснилось – это была группа окруженцев, под командованием лейтенанта госбезопасности, что уже несколько дней по лесам идет. Кроме нынешнего боя имели еще два столкновения с противником. Но без подробностей. Будет время – поговорим.
Все-таки отчаянные ребята – неполным отделением атаковать почти взвод противника! И причина этой атаки – распятый на косом кресте пожилой егерь. Смальчишничал лейтенант, хотя… припоминая собственный срыв под Зельвой, осуждать Чичерина не стоило.
Встречу с этой группой тоже можно считать удачей. Как впоследствии оказалось, более невероятной, когда лейтенант вынул заветную тетрадь. Из жизненного опыта капитан знал – любая удача конечна. А в их ситуации вообще перебор. И теперь встал вопрос – как быть дальше? Двое раненых, девушка и ребенок. По немецкому тылу, в стороне от основных дорог, с таким составом еще ничего, можно двигаться. А если бой? Допустим, столкновения до фронта можно избежать, но как сам передок перейти? И не просто перейти, а вытащить живым фигуранта. Кроме того – сохранить тетрадь…
Тетрадку Лукин просмотрел быстро, но внимательно, припоминая и сравнивая с уже тремя известными. Почерк отличается кардинально. Судя по наклону – писали быстро, но аккуратно. Ошибок в грамматике и орфографии на первый взгляд не замечено. Редкость в нынешние времена, ибо многие командиры в рапортах пишут коряво и неграмотно. Стиль изложения очень похож на стиль в других тетрадях, но это пусть эксперты выясняют. По изложенной в тексте информации тоже есть совпадения. Особенности пока не выявлены – надо изучить подробнее.
Лукин вдруг обнаружил, что, поглядывая в тетрадь, сломил веточку, заострил её ножом и в зубах ковыряется. Надо же – сутки бешеного темпа, редкие перекусы черствыми сухарями и простой водичкой, голодное ёканье в животе, и вдруг – почти что пир…
Погибших красноармейцев похоронили на маленькой полянке у лесного ручья, где капитан решил сделать остановку. Могилу копали общую. И первым за лопату взялся Чичерин. Он же произнес последние слова. Правильные слова – за каждую жизнь, за каждую каплю крови… умеет лейтенант правильные слова находить. А потом его сержант помянуть предложил… и начал выкладывать – вареное мясо, сало, хлеб, и выпить имелось. Причем продуктов оказалось достаточно, чтобы сильно не экономить. Стало интересно – откуда такое изобилие, и лейтенант подробно поведал о деревне, расстрелянных красноармейцах и о сельчанах в овраге. Сержанты с девушкой даже жевать перестали. И теперь атака не казалась мальчишеством…
Выковыривая застрявшие меж зубов мясные волокна, капитан повторно просматривал страницу за страницей. Времени осталось немного, скоро надо дальше двигаться, но читать было интересно. Тут Лукина отвлекло позвякивание. Он посмотрел на Чичерина. Тот, убирая карту в планшет, выронил несколько немецких жетонов. Один кардинально отличался от остальных.
– Что это у тебя?
– Да вот, что-то вроде медальона, что у немца я забрал. Только необычный, не смертник. Не видел еще таких.
Взяв в руки медальон, Лукин сразу понял – что это, хотя только описание читал. Так, вот надпись «Sicherheitsdienst» и номер четырехзначный.
– Это, Юрий Яковлевич, не смертник, – пояснил Лукин, рассматривая жетон. – Это Erkennungsmarke, что в переводе означает – опознавательная марка. Или другими словами – номерное удостоверение. Непростое. Можно предъявить любому военнослужащему, любого звания, и никто не вправе препятствовать действиям сотрудника. Понимаешь, что это значит?
– Э-э-э… – задумался лейтенант, – пропуск?
– Соображаешь! – улыбнулся капитан. – У нас немецкая техника. Документы, оружие, каски, плащи. И самое главное – этот жетон. Нарядиться немцами, и размахивая жетоном, можно до самого передка как по маслу проскочить.
Чичерин кивнул, соглашаясь. Проскочить можно. Вот с переходом фронта – засада. Если в тылу немцев еще возможно одурачить, то по уходящей к противнику технике всяко шквальным огнем ударят. А там и наши могут добавить с перепугу…
– На передке только огрести можно, – словно читая мысли, сказал Лукин.
– Слишком нагло выходит.
– Наглость – второе счастье, – хмыкнул капитан, – слышал такую поговорку?
– Удача на стороне смелых и наглых, – улыбнулся Чичерин. – Так Витька говорил. Мой друг…
– Правильно говорил, на том и сыграем. Кстати… – Лукин стал серьезен. – По другу твоему, тетради им написанной и бойцу, – теперь это наша с тобой общая забота. Все должно попасть в Москву, и никуда более. Тетрадь обернем вокруг гранаты, на случай. И если кто-то из нас погибнет, то выживший или доставит все товарищу Андрею, или уничтожит. Понял, товарищ лейтенант госбезопасности? Вижу, что понял. Теперь пойдем, соберем бойцов, выдвигаться пора.
Одновременно заглянули в кузов «ганомага» – мальчишка после обильного перекуса спал, свернувшись калачиком, заботливо укрытый плащом. Затем лейтенант направился снимать посты, а Лукин подошел к носилкам, выставленным на солнце.
Около носилок с ранеными суетилась Кузнецова. Обихаживать бойцов помогал Абадиев. Мария перевязывала раны Маврищева, а Умар подкладывал под повязки листья лопуха и подорожника.
– Зачем это?
– Поможэт, Машэнка.
– Так не делают, Умар, – хмурится девушка.
– Так дэд дэлал! Клянус! – возражает боец. – Трава боль и гной вытянэт.
– Маша, раз дед так делал, значит, стоит прислушаться, – посоветовал Лукин, приседая рядом. – У нас кроме трав нет ничего. А ну поможет? Как тут они?
– Плохо, товарищ капитан. У Маврищева рана воспалилась, края потемнели, гноя мало, бредит. А у… – Кузнецова смутилась, – парня, короста с ожогов сошла. Я влажным платком обтирала… она и сошла…
Лукин посмотрел на Маврищева и Феникса. Контраст между двумя бойцами стал еще резче. У Маврищева лицо стало землистого цвета. Зато Феникс хоть и похудел, но бледности стало меньше. Будто на поправку идет. Очнулся бы еще…

* * *

Поесть бы чего и прикорнуть часок, да как тут поспишь? Близкая канонада боя тревожила. Удержат ли немцев? Нельзя их пропустить дальше. На изъятой карте вроде были отмеченные направления ударов. Память пасовала – были бы обозначения не на немецком, то лучше в памяти отложилось. Однако помнилось, что дальше малолесистая равнина, где построить оборону труднее. Возможно, Семен зря тревожится – батальон пока на месте, беготни нет, командиры вон не суетятся, значит, все в порядке.
Семен сидел, оперевшись на бревенчатую стену и прикрыв глаза, прислушивался к разрывам. Из крупнокалиберных бьют – не перепутаешь. Пару раз побывал под гаубичным артобстрелом. Только чудом выжил в этом аду. Тогда в полку мало кто после артподготовки уцелел и не получил ранений. Если контузии не считать. Снаряды летели с шелестом – звук жуткий, будто бумага рвется. Даже заметил один – кувыркался в полете, на вытянутый бочонок похожий, а через миг земля вздрагивает и жутким кустом до неба взлетает, а в голове тонкий звон и тошнота. Следом еще снаряд, и еще… начинаешь инстинктивно вползать в огромную воронку с единственным желанием – закопаться глубже в землю. То же самое при бомбежке бывало…
Кто-то зашелестел травой, и Семен приоткрыл глаза. Это приближался Комаров. В руках котелок и сверток держит.
– Вот держи, – подал он котелок, – поесть принес.
Старшина развернул бумагу – там оказалась пара толсто нарезанных кусков хлеба и несколько пластов сала. Семен заглянул в котелок. Перловая каша. Теплая. Закинул в рот кусок сала, ложкой почерпнул каши и стал с аппетитом есть. Комаров достал кисет, бумажку и ловко соорудил самокрутку. Закурил.
– Тебя как по батюшке-то?
– Семен Михайлович.
– О как! – удивился старшина. – И меня Семен Михайлович. Тезки, значит!
– Слушай, тезка, а ты поесть Горохову носил?
– Носил. Он как раз поел и к капитану…
– Сам-то ел?
– Сала перехватил. А «шрапнель» видеть уже не могу! – старшина пыхнул табачным дымом. – А что делать? Из всех круп только перловка. Ладно мяса для навара немного имеется. Сало вот в деревне выменял.
– Привереда, – хмыкнул Семен, закидывая в рот еще пласт сала. – Походил бы ты по тылам голодняком да на подножном корму, посмотрел бы я на тебя.
– Да ладно прибедняться-то! – хлопнул по коленям старшина. – Знаю, у тебя консерва немецкая имелась.
Семена аж передернуло – чуть ложку мимо не пронес.
– Не напоминай. Сардины, будь они неладны! Поперек горла встали. У немцев в чести, похоже. Тушенки, видать, не дают в паек… – Семен на миг задумался. – Или мне не везло на нее.
– А по мне так деликатес.
– Деликатес… – тихо засмеялся Бесхребетный, – только толку – банкой не нажрёшься, жирные – надо горячим запивать, иначе потом живот сводит и пучит.
– А что, костер разжечь проблема?
Бесхребетный недоуменно посмотрел на старшину.
– Так тыл же! – ответил Семен. – Не везде разожжешь. В сторонке в лесу – да, не проблема, а как к самому передку подошли, так немцев кругом… всухомятку двое суток…
– Я-асно, – протянул Комаров. – Извини, не сообразил.
Котелок быстро опустел. Семен подобрал кусочком хлеба остатки каши со стенок. Поставил котелок и расслабленно откинулся. Комаров аккуратно затушил окурок, помял остаток самокрутки, вытряхивая табак на ладонь, ссыпал его в футлярчик. Отцепил фляжку и протянул Бесхребетному:
– Вот, тезка, хлебни чуток.
– Поначалу бы дал, – отхлебнув водки, сказал Семен. – Для лучшего аппетиту.
– У тебя и так он хороший, – возразил старшина, забрав фляжку. – Два порциона шрапнели в один присест смолотил! А чая али компоту, извини – нет.
– Нет так нет, и на том спасибо, – ответил Бесхребетный, вновь откидываясь на сруб. – Тезка, а чего ты тут? Вроде и бой идет, а ты не при делах.
– А я тут везде! По штату я командир взвода управления, – начал перечислять Комаров, – командиры-то вон, рядом. Еще я за караулы отвечаю, и хозяйство тоже на мне. Старшина, чё…
– Слушай, старшина, раз ту тут везде главный, не просветишь, что вообще происходит?
– Немчура наступать задумала.
– Та ты чё? – показушно удивился Семен. – Неужели?! А я тупой такой все думаю, чего немец гаубицами щедро кроет?
Старшина усмехнулся. И принялся вертеть еще одну самокрутку.
– А ты, Михалыч, не язви. Я перед кухней в штаб заскакивал. Связи с утра нет. Посылали связистов обрыв искать, и посыльного в дивизию, но ни слуху, ни духу пока. Вот и думай…
Семен насторожился. Он хорошо помнил, что говорил Иванцов – в местах наступления немцы всегда нарушают проводную связь. Для этого у них имеются подготовленные диверсанты. Даже название припомнилось – «Бранденбург». Они же могут отлавливать выдвинувшихся на поиски обрыва связистов и вестовых меж штабами. Есть ли в полку радиостанция – вопрос. Если имеется, то могли обстрелом повредить. Скорей всего, радиостанции нет, потому как – дефицит. Непонятно, почему командиры спокойные, и движения на выяснение обстановки никакого. О чем там в штабе думают вообще? Особого приказа ждут?
Судя по интенсивности канонады, бой идет серьезный. Сместился ли бой к востоку или нет, пока не ясно, но беспокоиться надо уже сейчас. Обстановку выяснить, а то было уже раз подобное – сначала пропала связь с соседним полком, потом артналет, следом штурмовики явились, затем противник из тыла… и долгая дорога по лесу полтора десятка бойцов. Все, что осталось от полка.
Семен не представлял, что ему в этой ситуации делать. Он пока тут никто. Кто окруженца послушает? Иван Савельевич послушает, примет к сведению, но на этом всё. Остальные мигом паникерство пришьют.
Треск мотора отвлек от размышлений. Бесхребетный с Комаровым посмотрели налево. К дому, подпрыгивая на кочках, подлетел мотоцикл. Сидевший позади водителя лейтенант соскочил, не дожидаясь остановки, что-то спросил у сержанта, что у двери стоял, и вошел в дом.
– Вот и новости пожаловали, – прокомментировал старшина, поднимаясь. – Пойду, боеприпас весь раздам, а то чуйка, что жарко тут вскоре будет. Бывай, Михалыч, на всякий, и зла не держи.
– И ты, Михалыч, прости, что от души об землю приложил, – сказал Семен, протягивая руку.
– Зато мозг вправил! – улыбнулся Комаров, крепко пожимая ладонь.
– Боец Бесхребетный! – крикнули от входа.
– Здесь я, – откликнулся Семен, огибая угол дома.
Тот лейтенант, что недавно на мотоцикле прибыл, оглядел внимательно и жестом указал зайти в дом, а сам куда-то направился. В светлице Горохов перекладывал вещи из своего вещмешка. Горянников стоял у окна, бегло просматривая тетрадь, а Сумароков что-то записывал, перебирая немецкие документы.
– Так, Семен, – отвлекся от чтения капитан, – обстановка усложнилась. Вот твое оружие, экипируйся.
– Распишись, – подсунул лист Сумароков. – Вот тут…
Это была опись его вещей, включая оружие и боеприпасы. Такой же лист на подпись подали Горохову.
Семен заглянул в ранец. Все на месте – белье, мыльно-рыльное и трофейные консервы. Шоколад и зольдбухи солидной стопкой лежали на столе. Рядом Ф-1, очевидно, та, которой был заминирован вещмешок, а также ножи и боеприпасы.
Бесхребетный забрал оба «золингена». Один вместе с кобурой и гранатным подсумком подвесил на ремень, второй в сапог сунул. Затем споро зарядил оружие – пистолет сунул в кобуру, а маузер на ремень за спину. Оставшиеся боеприпасы рассовал в ранец и по карманам. Горохов тоже экипировался быстро. Не забыл прибрать свою гранату. «Эфок бы раздобыть», – подумал Семен.
Тем временем капитан с лейтенантом собрали зольдбухи и вместе с тетрадью убрали в планшетку.
– Значит так, товарищи! – сказал капитан. – Обстановка такова – немцы начали наступление. Бои идут тяжелые. И приказ таков: вы, – Горянников поочередно ткнул в Горохова и Бесхребетного, – и эта командирская сумка со всем содержимым, должны быть эвакуированы в тыл. Вопросы?
– Разрешите, товарищ капитан? – шагнул вперед Семен.
После утвердительного кивка Семен пересказал свои мысли о тактике немецких диверсантов.
– Считаете, они здесь? – спросил Сумароков. – И заградительные группы их не обнаружили?
– Считаю, что немецкие диверсанты имеют хорошую подготовку. Считаю, что они имеют хорошо подготовленные документы. Считаю, что раскрывать себя до начала наступления не стали бы, ожидая его в надежном месте. Считаю…
– Стоп! Стоп! – остановил Семена Горянников. – Разогнался. Да, вся проводная связь нарушена. Да, пропали связисты и трое вестовых. Твои резоны услышаны и приняты к сведению. Что предложить хочешь? И… – он повернулся к лейтенанту: – Ты на резкость не обижайся и знаниям Семена не удивляйся. Если б не… – капитан смолк на мгновение. – Давай, Сёма, излагай свои мысли…

* * *

Бор сменился смешанным лесом, и дорога, и без того не ахти, стала вообще никакая. Голубев взмок, пытаясь провести бронетранспортер через этот лесной серпантин. Работая стопорами, он крутил «ганомаг» все лучше и лучше, ни разу не приложив борт о ствол. В таких местах мотоцикл вырывался вперед, но это если не попадались поваленные стволы. Не толстые, все больше вершинами, и подгнившие сухостои. Подобные ветровалы – обычное явление в смешанном лесу. Для бронетранспортера это семечки, а «цундаппу» – препятствие. В этом случае мотоцикл пропускал «ганомаг» вперед, и бронетранспортер продавливал завал, освобождая путь «цундаппу». И вновь мотоцикл дозором впереди.
Рейд к Зельве напоминает, подумал Лукин, «ганомаг» и сборная группа. Бронетранспортер камуфлирован, и «цундапп» впереди дозором идет, но очень похоже.
И задача такая же важная – в лепешку расшибись, но выполни. Все схожее. Так же учтена возможность встречи окруженцев. Чичерин и Тамарин на «цундаппе» без немецких касок и плащей. Это чтобы ясно было, что свои едут. Разглядят ли?
Дорога нырнула вниз. Очередная небольшая речушка, даже не речушка – ручей, но первым его миновал «цундапп». Проехал без проблем, взлетев на противоположный берег. Первую на пути речушку форсировали с ходу, и проехавший бронетранспортер промял солидную колею, а «цундапп», пытавшийся взять правее, мигом увяз, и пришлось его выталкивать. Теперь первым по бродам шел мотоцикл…
Судя по карте, до самого Матвеево больше рек на пути нет, хотя тот ручей, что только что миновали, тоже на карте отсутствует. И хорошо, что дорога стала хоть как-то прямее. Вновь через сосновый бор проходит. Подлеска совсем нет, обзор расширился, и в глазах зарябило.
«Цундапп» идет в пятидесяти метрах впереди. В нем вместо Абадиева Чичерин за пулеметом, его решили вернуть, а на корму установили другой, чуть помятый, но исправный. Лукин за курсовым MG наготове. На командирском месте сидел Абадиев, а у него на коленях Мишутка с рулем, сделанным из ивового прута, изображал руление. Мальчишка повторял все движения Голубева, включая мнимые передачи рычагами. В качестве рычага выступала рука Умара, и он, весело скалясь, выдавал – «кхррр», в момент «переключения» передачи.
Впереди прямой участок. Грунтовка стала шире, и корней на колеях меньше. Сосны по правую руку поредели. Голубев прибавил газу – надо было нагнать сильно оторвавшийся мотоцикл. И вдруг по спине пробежал холодок…
Бах! Бах! Шпамбс! Бах! Шпамбс! Бах! Бжиу-у!
– Твою ж мать! – выругался Лукин, развернув MG и заметив краем, что «цундапп» вильнул влево и опрокинулся. Что-то горячее прошло вплотную с ухом, на боковой броне появилась пара отверстий. Вскрикнул Абадиев, впихивая мальчишку вниз и загораживая собой. Его правое плечо быстро набухало кровью.
– Газу! – рявкнул капитан, дав очередь вправо. – Всем сидеть, не высовываться!
– Немцы?
– Наши, мать его! – еще очередь с прицелом на пару метров выше, чтобы не задеть ненароком. – Красин, Макаров!
Бойцы поняли с полуслова – вывалились под левый борт и откатились за сосны. Дали пару очередей из «суоми».
– Голубев, жми к мотоциклу! – капитан отвлекся на короткую очередь. – Встанешь, чтоб прикрыть, может, целы ребята? – быстрый взгляд на Абадиева – он одной рукой прижимал мальчишку к полу, второй зажал рану. – Маша, Умара перевяжи! Степаненко, придержи бойцов!
Капитан заскрипел зубами – под Зельвой не встретили окруженцев, а тут на тебе. Самое обидное – окруженцы считают, что бьют по врагам. И не докричишься, не услышат…
Бах! Бах! Бжиу-у! – пуля выбила искру из капота и ушла вверх.
Длинная очередь в ответ, чтоб прижать.
Бах! Бах! Шпамбс! – еще одна дырка. Хреновая броня у «ганомага». Мосинка чуть ли не насквозь прошивает. А те, кто эти мосинки держит – стрелки, зараза, меткие. Тут заработал MG впереди.
Живы ребята! Несколько очередей разлохматили сосновые стволы в глубине леса. От сосен прыснуло несколько силуэтов и помчались прочь. Длинная очередь вслед. Так, чтобы прыти прибавить.
«Ганомаг» встал около перевернутого мотоцикла. Чуть довернув вправо. Спрыгивая под левый борт, капитан отметил, что Голубев невольно выставил ромб. И правильно – если что, лобовую только бронебойными можно взять. Вряд ли у окруженцев они имеются. И если Лукин правильно понял ситуацию – окруженцев, судя по интенсивности стрельбы – было пятеро, и как только второй пулемет открыл огонь, они драпанули в лес. Ссыкуны слепые. Как можно гимнастерки не разглядеть?!
В бронетранспортере хныкал напуганный Миша. Слышался неразборчивый говор Абадиева. Кажется, мальчишку успокаивает. Вот же вайнах! Ни оттенка боли на лице и ни капельки страха. Абадиеву подучиться чуть, и диверсант знатный будет.
В пяти метрах за сосной торчал ствол MG. За ним Чичерин и Тамарин вторым номером. Как-то с опрокинутого мотоцикла умудрились быстро снять пулемет с БК и занять позицию.
– Целы?
– Целы, – ответил Чичерин. – Чуть обе ноги не отстрелили, сволочи. Под коленями пуля прошла. Вот дырки…
– Мотоциклу хана, командир, – доложился Тамарин. – Прям в двигатель саданули.
– Ясно… – скривился Лукин.
Мотоцикл придется бросить. Жаль, без дозора хреново будет. И одиночный бронетранспортер может немцев насторожить. Кстати!
– Макаров, Красин, проверить лес! Далеко не удаляйтесь, и сторожко там! Сержант Степаненко, слейте горючее с мотоцикла.
– С канистр тоже придется, – сказал сержант. – Продырявили, вон вытекает.
Лукин выругался – шансы на переход фронта резко упали. Коротенький бой со своими – ранен боец, потерян транспорт и минус горючее. Хватит ли его?
– Это кто-то из наших был! – сплюнул с досады капитан.
– Сразу догадался, – кивнул Чичерин. – Выстрел из мосинки не спутаешь. Я поверх очередями лупил, чтоб напугать только.
– Как бы наши нас на передке до смерти не напугали, – проворчал Тамарин. – Обидно от своих пулю зазря получать.
– Умара ранило, – сообщил Лукин. – Вроде легко. Но от этого не легче…
Пока Степаненко и Голубев переливали остатки бензина с канистр в бак «ганомага», Макаров с Красиным, выдвинутые в лес для охраны, и Чичерин с Тамариным их прикрывали. Мало ли окруженцы решат вернуться, чтобы шмальнуть по «врагу» еще раз? Лукин на этот случай приказал бить на поражение. Да – свои, но ставки слишком высоки.
MG с «цундаппа» установили в кормовое крепление. Группа погрузилась в кузов и, настороженно всматриваясь в лес, продолжила свой путь к Матвеево.

Глава 10

Две бомбы взорвались совсем рядом. Земля вздрогнула, накрыло глухотой и звоном в голове, посыпалась поднятая взрывами земля. По спине промолотило комьями, затем поперек приложило чем-то посерьезнее. Семен оторвал голову от земли и скосил глаза за спину. Здоровенная ветка, то ли сорванная воздушной волной, то ли срезанная осколком, прижимала его к земле.
Хорошо, что при падении разлапистые ветки отпружинили, а то хребет могло перебить запросто. Семен, ёрзая, отполз назад, чтобы оказаться головой под веткой, и огляделся.
Бойцы отряда распластались кто где. Вроде живы, вон зашевелились. Красноармейцы подняли головы, но тут с душераздирающим воем спикировала еще одна тройка штурмовиков, и снова все уткнулись в землю. Рядом упала только одна бомба, остальные легли в стороне. Одна из них взорвалась в чаще, аккурат возле укрытой техники. Семен как раз в ту сторону смотрел и увидел, как полуторку волной приподняло. За малым не опрокинувшись, ГАЗ-АА ухнул обратно, пару раз качнулся и замер наперекосяк. Амба скатам, подумал Бесхребетный. Тут пришлось вжаться в землю, так как в голову прилетел земляной ком и посыпались сбитые ветки.
Как только с неба перестала падать земля, куча мусора в трех метрах зашевелилась и выглянул Горянников. Лицо очумелое. Знакомое чувство. Что еще может быть при первом налете? А у капитана этот налет явно первый.
Капитан смотрит вверх и что-то шепчет. Бесхребетный, потирая набитую камнем шишку, тоже взглянул на небо. Сверху пикировала еще одна тройка «юнкерсов», и казалось, что падают они именно на них. Нарастающий рев пикировщиков сорвал одного красноармейца с места. Увидев, что с «юнкерсов» уже отделились темные капли, капитан попытался перебежать.
– Куда, мать твою! – выругался Семен, догоняя и сбивая Горянникова с ног.
Оба удачно скатились в воронку, где Семен прижал капитана к земле. Три разрыва чередой прогрохотали, засыпав их землей и мусором.
В небе гудели самолеты. Еще шла штурмовка позиций, но тут вроде затихло. Бесхребетный осторожно огляделся. Что говорить – немецкая авиация хорошо поработала. Основной удар принял на себя штаб и позиции батальона, но хутору в несколько домов тоже досталось – перекосило так, что удивительно – как не развалились? Только на эту поляну полтора десятка бомб сбросили.
Из воронки выбрался Горянников и осмотрелся.
– Ты, Савельевич, извини, что я по матери тебя, – повинился Семен.
– Спасибо, – вдруг сказал капитан, вытряхивая землю из ушей. – Жуть какая. Правильно ты по матери прошелся. Ладно хоть штаны сухие!
Семен хмыкнул – ну да, при первом налете многие со страху мочились. Но никто на это внимания не обращал.
– Уцелел ли кто? – спросил Горянников, укрепляя фуражку на голове.
В окрестностях как раз началось шевеление. Очумелые бойцы выползали из укрытий. Откуда-то сзади подошел Сумароков, держась за голову. Болезненно морщится.
– Цел? – спросил капитан. – Цел?!
– Оглушило малость. Уши заложило.
– Воды попей, – посоветовал Бесхребетный.
Из чащи появились Горохов и Ковалев. Заметив Горохова, Горянников облегченно выдохнул: живой.
– Ковалев! – крикнул Горянников. – Проверь людей!
Через пару минут выяснилось, что погиб мотоциклист и тяжело ранен другой моторазведчик. Они как раз попали под бомбу, что около техники взорвалась. Больше потерь не было, если легкую контузию двух красноармейцев и лейтенанта Сумарокова не считать. Один мотоцикл разбило осколками в хлам. Грузовик цел, только переднее правое колесо разлохматило.
– Лопухин, запасное есть?
– Имеется, тащ капитан.
– Десять минут на смену! – распорядился Горянников. – Ковалев, помогите водителю.
– Веток надо бы нарезать, – добавил Семен…

Бесхребетный только и успел поведать, что при наступлении немцы всегда используют диверсантов в тылу, поэтому на пути группы надо быть особо бдительными. На что Сумароков возразил: в тылу полка работают заградительные отряды. А немцы могут работать под них, – в ответ возразил Семен, и наверняка именно так и случится. И еще у него такое чувство, что немецкий удар южнее, отвлекающий. Немцы могут ударить еще южнее, или тут, где имеется дорога через ложбину. Да, ложбина топкая, но… именно в этот момент появились две пары «мессеров». Они расстреляли расположение батальона из пулеметов и сбросили по паре бомб. Не успели бойцы опомниться, как появились пикировщики…
– Ветки-то зачем?
– Мотоцикл и машину замаскируем на случай нового налета, – пояснил Семен. – Если что – прижались к лесу, встали – не машина, а куст.
– Толково, – кивнул капитан. – Вот ты с Гороховым и займитесь. Мартьянова вон еще в помощь возьмите…
Не доверяет, подумал Семен. Охрану добавил. И зачем? Тут в лес за ветками даже ходить не надо, вон их сколько накидало.
После укрепления собранных веток на полуторке машина превратились в странный куст, где имелись березовые, осиновые, дубовые ветви и даже еловые лапы. Остается надеяться, что немецкие летчики в гербариях не сильны. С мотоциклом оказалось сложнее – негде маскировку укреплять. Бесхребетный с Гороховым ходили вокруг ТИЗа, пытаясь приладить ветки, но как сделать, чтобы они не мешали вести мотоцикл? В итоге решили, что его проще и быстрее в чаще укрыть.
Бухающий гул на западе и нарастающий шелест в воздухе отвлек от размышлений. Красноармейцы недоуменно завертели головами. Первым догадался Семен.
– Ложись!
Крупнокалиберный снаряд лопнул меж домов. Взрывом дома развалило окончательно. Другой снаряд взорвался ближе к позициям батальона. Последующие снаряды стали падать именно на позиции, что натолкнуло на мысль: работает корректировщик.
– Внимание! – прокричал Горянников. – Всем собраться у машины. Выдвигаемся. Смирнова найдите!
– Похоже, ты был прав, – сказал капитан Семену, – удар южнее был отвлекающим. Основной удар будет тут, через ложбину.
Ну да, иначе зачем перепахивать бомбами вражеский фланг, чтобы потом его артиллерией подшлифовать? Может, и к другим предложениям прислушаются? Горянников и Сумароков подошли к мотоциклу.
– Ты, Семен, поведешь мотоцикл, – распорядился капитан. – Знаю, что умеешь. Лейтенант в коляску за командира. Машина метров сто – двести следом. Смотрите в оба. Заметите авиацию – в лес, переждать. Встретится заслон, дайте знак – наши – не наши. Далее по обстановке…
Лейтенант Смирнов объявился в последний момент. Запрыгнул в грузовик уже на ходу. Что там на передке творится, Семен так не узнал. Но ясно, что ничего хорошего…
Мотоцикл был похож на комету с широким пыльным хвостом позади. Только петлять приходилось, так как попадались уж очень глубокие ямы, а обочина тоже местами была разбита.
Семен часто оглядывался. В пыльных клубах грузовик был заметен только благодаря обильной маскировке. И как подавать сигнал в этом пыльном тумане?
Пара «мессершмиттов» прошла на бреющем, промелькнув поперек грунтовки. И хорошо, что Семен не забывал вверх поглядывать, а то бы могли не заметить. Сразу с дороги свернули, притерев ТИЗ к разлапистой осине. Одновременно из коляски выскочил лейтенант и, выбежав на дорогу, посмотрел назад. Несуразного самодвижущего куста на грунтовке не было – значит, ГАЗ-АА тоже не заметили самолеты.
Когда Семен заглушил мотор, стало слышно гудение в небе. И оба «мессера» явно заложили широкий вираж, чтобы выйти на дорогу, ибо пара пыльных столбов намекала на вкусную цель. Через минуту оба на бреющем шли вдоль дороги. Пыльная взвесь еще стояла, но целей-то не было. Пилотов это не смутило. «Мессера», сделав горку с левым виражом, открыли огонь по местам, где пыльные клубы были гуще.
Пулеметные трассы наискось вспороли грунтовку, проредили кустики на обочине и разлохматили молодую елку в тридцати метрах дальше от укрытого мотоцикла.
– Промахнулись, – ухмыльнулся Сумароков, провожая глазами истребители.
«Мессера» на выходе легли в правый вираж, чтобы посмотреть на результат и решить, повторить заход или нет.
– Нам повезло, – сказал Бесхребетный, наблюдая за самолетами, – ветер восточный, пыль сносит, вот и промахнулись фрицы.
– Фрицы?
– Фрицы, Карлы, Гансы, – хмыкнул Семен. – Немцы нас всех Иванами называют. Я это от Иванцова перенял.
– Капитану об этом говорил?
– Нет. А это важно?
– Может быть, может быть, – пробормотал лейтенант и осмотрелся. – Так, вроде улетели.
Тут он внимательно на Семена посмотрел.
– Ты это, лишнее с ремня сними, – показал Сумароков на кобуру и ножны. – Не по уставу как бы. И на ненужные мысли наводит.
– Точно, командир. Момент…
Бесхребетный скинул карабин, расстегнул ремень, снял ножны и кобуру с «вальтером». Вынул из ранца гранату, что у Горохова забрал и в левый карман галифе сунул. В правый пистолет. «Золинген» в левый сапог. Карабин за спину.
– Это я на всякий случай, – пояснил он Сумарокову и завел мотоцикл.
Выехал на дорогу, остановились и посмотрели – что там машина. Через мгновение от леса отделился большой куст и начал двигаться по грунтовке.
– Нормально, командир, – хмыкнул Семен и дал газу…
– Ты не гони только, – сказал Сумароков, – а то машина отстаёт.
Где тут гнать? – хотелось спросить, а также добавить, что эту дорогу долго и упорно бомбили немцы, а потом обстреляли из гаубиц. Но Семен благоразумно промолчал. Тут вдумчиво рулить надо – яма на яме, к тому же дорога начала петлять. Поворот, снова поворот, яма… и как тут весной-осенью или в дождливую погоду ездят? Еще поворот. Дорога прижимается к лесу справа, а по левую сторону лес отдалился, и началась луговина. Через несколько сотен метров еще один поворот и луг слева становится шире, а дорога хуже – десятки больших ям на небольшом участке. Самое скверное, что более-менее можно проехать по правой обочине, но тут корни под колеса попадают. В любом случае на мотоцикле комфортнее – не так трясет, и можно как-то маневрировать среди этих ухабов. Полуторке сложнее. Можно представить, как сейчас мотает народ в кузове «газона»!
Выезжая из особо глубокой ямы, которую миновать по обочине не вышло, Бесхребетный и Сумароков увидели у поворота притертый к самому лесу мотоцикл и трех военных в форме НКВД. Они внимательно смотрели на приближающихся мотоциклистов. Семен повел ТИЗ диагонально, объезжая очередную яму, одновременно глянув назад – ГАЗ-АА как раз показался из-за поворота. Точнее из-за поворота показался большой куст. Следующий глубокий ухаб Семен объезжать тоже не стал. Когда ТИЗ нырнул в низину, он, чуть наклонившись вправо, громко спросил лейтенанта:
– Заслон?
– Может быть.
Выехав из ямы, Семен обратил внимание на продолговатый куст, что рос чуть поодаль от грунтовки. Почему-то он насторожил. Тут Бесхребетный переключился на встречающих, их стало больше – уже четверо. Один впереди и трое чуть поодаль. Осталось каких-то пятьдесят метров проехать. Оглядываться Семен не стал, грузовику долго по ямам ползти. Наши – не наши? Как сигнал подать?
– Узнаешь кого? – спросил Семен Сумарокова.
– Да. Вон, лейтенант Сафонов стоит из особого отдела энского.
Военный в форме НКВД и с петлицами лейтенанта поднял руку, требуя остановиться. За лейтенантом стояли еще один лейтенант госбезопасности и пара сержантов. Оба сержанта вооружены ППД с рожковым магазином. Странно, зачем тут столько командиров? И кто из них Сафонов? Тот, что ближе, или другой?
Не доехав до лейтенанта метров пять, Семен затормозил и заглушил мотор. Сумароков выбрался из коляски.
– Лейтенант государственной безопасности Сафонов, – выпалил лейтенант, быстро козырнув и сделав шаг навстречу. – Предъявите ваши документы.
Семену показалось, что Сумароков хотел что-то сказать, да передумал. Он обернулся к Семену, тот выудил из кармана свою красноармейскую книжку и передал лейтенанту. Лицо у него при этом было настороженным. Он шагнул вперед и протянул документы…
Стоп! Тут что-то не то. Не зря Сумароков напрягся.
Состроив равнодушную мину, Семен, посмотрел на движок, типа – как там, не перегрелся ли, постучал по баку – есть ли бензин. Слез с седла, покачал заднее колесо, проверяя амортизаторы, пошел вокруг, смотря на узлы между ТИЗом и коляской. А сам анализировал, что же не так. Если лейтенант Сафонов тут за командира, тогда что тут делает второй лейтенант госбезопасности? Еще в наличии два сержанта той же госбезопасности. Не многовато ли для заградотряда? Сумароков в последнем разговоре обмолвился, что бойцов для них много, но опытных командиров не хватает. А тут два дубля!
Но это не то. Мало ли бывает – послали тех, кто под руку подвернулся. Так, что-то вначале было, когда мотоцикл остановился. Нет, чуть позже. Когда лейтенант Сафонов навстречу шагнул. Да, именно когда шагнул. Общий вид у него такой, что можно подумать – сначала долго лейтенанта по земле валяли, а потом быстренько отряхнули и вперед. Кроме того, кобура у него странно висит. Потому что – пистолетика-то в ней нет! Пустая кобура и кобура с оружием отличаются. А еще лейтенант явно напряжен, лицо нервное, капельки пота стекают… а троица позади ведет себя увереннее. Лица вроде приветливые, но глаза холодные и злые.
А это значит… и тут Бесхребетный понял, почему куст привлек его внимание. Там удобная позиция. Просматриваются оба направления. Ставь пулемет и держи дорогу. Да, пулемет там есть.
Эти мысли пронеслись за какие-то секунды. Это не заградотряд. Это диверсанты. Тогда каким образом тут Сафонов? Заложник? Немцы используют его как приманку, типа свой? Естественно, запугали, чтобы не делал глупости.
Что делать-то? Ножами двоих снял бы без проблем. Первым автоматчика, и второго бы успел. Но немцев трое, плюс пулеметчик. Возможно, не один. Наверняка их больше. Не пятеро же их всего? Выхватить пистолет и валить автоматчика, а там как карта ляжет?..
Тем временем лейтенант Сафонов изучал документы лейтенанта Сумарокова. Долго изучал. Потея и явно не зная, что делать дальше. Диверсанты тоже медлили. ГАЗ-АА с маскировкой они увидели. Может, и удивились, но виду не подали. Ждут, как ближе подъедет? Точно – их тут больше. Где-то еще позиция должна быть. А где?
Рассуждая, Семен присел за коляской, изображая какой-то интерес в движке. Левой рукой оперся об колено, правой в карман. «Вальтер» выскользнул без проблем. Гранату бы достать, но быстро её не вытащить, цеплючая, зараза.
Тут послышался с востока гул моторов. Причем явно танки идут. Командование выдвинуло резерв? Троица переглянулась. Ждать ГАЗ-АА они не стали.
– Дайте мне, – сказал второй лейтенант, шагнув вперед. А сержанты направили ППД, чуть раздвинувшись в стороны.
Три лейтенанта и два сержанта… фулл мать его хаус! – подумал Семен, начиная движение.
Бах! Бах! – и перекатом к лесу, ибо за ТИЗом от пулемета не укрыться, и ряженого лейтенанта не достать, Сумароков собой закрыл. Одновременно сорвал карабин, чтоб не мешал. «Вальтер» с заранее досланным патроном не подводит – сержант слева валится ничком, второй, падая, дает короткую очередь в лес и падает уже трупом. Ряженый лейтенант пытается выхватить пистолет, Сумароков, оттолкнув Сафонова, бьет немца в живот…
– Ложись! – орет Семен, ибо лейтенант вновь сместился, закрывая ряженого.
Загрохотал «дегтярев». Очередью прошило ТИЗ. Лейтенант, оттолкнувшись от диверсанта, валится под мотоцикл, цепляя Сафонова. Ряженый попытался откатиться, но Семен успел два раза выстрелить в правый бок диверсанта, и тут его достала очередь своих же…
Ручник садил длинными очередями, к нему присоединились автоматы и карабины. Стреляли отовсюду, и не понять, кто где. А «дегтярь» с противоположной стороны не умолкал, выдавая короткие и злые очереди.
– Когда диск-то закончится, сука! – выругался Семен и окликнул лейтенанта:
– Командир! Ползи сюда.
Сумароков и Сафонов распластались за мотоциклом, и их от пулемета закрывали только тела убитых диверсантов, и то только частично. Оба ползком двинулись к лесу. Семен, прижавшись к сосновому стволу, попытался по выстрелам определить – кто, где и сколько. Справа вроде один автомат и два карабина огонь ведут. Слева больше, сколько именно – не понять. Кто с кем там воюет?
Подполз Сумароков, таща за собой Сафонова. Тот был ранен. Укрылись за соснами.
– Это… немцы… – стонал Сафонов. – Они… внезапно… оглуши… ли…
– Тихо, Саша, – начал успокаивать его Сумароков. – Мы знаем.
– Подали, мать его, сигнал! – выругался Семен. И напрягся. Меж выстрелов он услышал, как затрещали ветки где-то справа. Сумароков тоже насторожился.
– Будь с ним, командир, – сказал Семен. – Перевяжи пока и никуда не лезь, я разберусь. И не спорь, это мое дело!
Бесхребетный, подхватив карабин, метнулся вправо. Быстро проскочив с десяток метров, заметил впереди движение, скатился под какую-то трухлятину, бывшую когда-то осиной, и выудил, наконец, гранату. Звук идущей техники приближался, и именно это заставило немцев отходить по лесу. Почему они вглубь не отходят? Надеются на ту сторону за поворотом проскочить? Там основная группа?
Позади густо и интенсивно затрещали выстрелы, и бегущие по лесу немцы остановились. Совсем рядом. Не заметили ли они Сумарокова с Сафоновым? Семен вытянул кольцо и метнул «лимонку» через трухлятину.
– Граната! – завопили там.
А Семен было подумал: не наши ли это?
Бахнул взрыв, и Бесхребетный вскочил.
– Шайзэ! – услышал он на ходу.
Еще не успел опасть поднятый взрывом мусор, как он оказался у еле шевелящегося тела. «Эфка» лопнула дальше, и этого просто оглушило. Саданув немца прикладом по затылку, Семен проскочил еще немного и наткнулся на два тела. Тут трупы, без сомнения. Граната аккурат между ними взорвалась. Выждав пару минут, вдруг еще кто появится, вернулся к оглушенному. Снял с него ремень и скрутил руки. Затем подхватил и поволок его к месту, где лейтенантов оставил.
Дадах!
Семен вздрогнул. Это орудийный выстрел. Снаряд взорвался сразу. Пулемет больше не стрелял. И послышался гусеничный лязг – танк. Значит, услышав впереди перестрелку, наши выдвинули вперед броню с десантом, и танкисты пальнули из орудия, даже не разобравшись, кто и с кем тут воюет.
Сумароков вкинул пистолет и за малым не выстрелил, когда перед ним появился Бесхребетный с пленным.
– Свои! – прохрипел Семен, сваливая тело на землю.
– Там тоже свои, – кивнул лейтенант на дорогу. – Танк по пулемету выстрелил. Я видел, как двое в лес убегали.
– Ну и ну, – только и мог сказать Бесхребетный.
Принцип – стреляй, потом разберемся в действии. Хотя тут танкисты угадали.
– Что с лейтенантом?
– Без сознания он. Ранение тяжелое.
Хруст веток, пришлось развернуться и направить оружие влево. Но это оказались свои – первым появился сержант Ковалев, следом еще пара красноармейцев, а позади Горянников.
– Живы? – обрадовался он. – Молодцы! А эти все убиты?
– Обижаешь, командир, – сказал Бесхребетный и пнул связанного, – одного живым взяли.
– Отлично!
Далее капитан рассказал, как они поняли, что впереди диверсанты. Когда машина стала съезжать в яму, заметили движение Бесхребетного у мотоцикла. Посчитали это сигналом, и Горянников приказал остановиться. Из-за перепада высоты почти весь ГАЗАА оказался скрыт, лишь крыша кабины была видна. Бойцы выскользнули из кузова и выдвинулись по опушке. Там нарвались на засаду, но в перестрелке двоих немцев уничтожили. Попытались достать немцев на той стороне, не преуспели. Тут появились танки…
Появившиеся красноармейцы первым делом попытались всех положить на землю. Но Горянников назвал свое звание и предъявил документы командиру дозора. Затем потребовал санитаров, для раненых и провожатых, чтобы до штаба фронта добраться.
Подогнали ГАЗ-АА. Погрузили раненого Сафонова и связанного диверсанта. «Родной» ТИЗ оказался разбит, а другой мотоцикл на удивление цел. В коляску сел Сумароков, за руль Бесхребетный, а позади уместился выделенный ротным сержант для сопровождения.

* * *

Туман медленно опадал под восходящим солнцем, чуть клубясь над небольшим прудом и вдоль впадающего в него ручья. Тишина. Щебетанье птиц. На грани слышимости кукушка кому-то года отсчитывает. Часть группы распласталась на гребне у опушки, один на липу влез. Наблюдают.
Матвеево. Не село, а разросшаяся деревня на пару параллельных улиц. Церкви нет, лишь только дом в два этажа в центре. А на карте Матвеево обозначено как село. Врут карты, и наша, и немецкая. Судя по немецкой карте, в Матвеево должен быть расквартирован саперный батальон. Имеется соответствующее обозначение. Вот группа уже пару часов, с самого рассвета наблюдает за обстановкой. Пока ничего не ясно.
– Может, тут нет немцев? – тихо шепчет Чичерин.
– Может… – тихо отвечает Лукин. – Смотрим еще час и выдвигаемся.
С опушки видно почти всё. Но двухэтажный дом в центре селения, который определили как правление, стоял боком и был плохо виден из-за деревьев. На коньке правления обвисший флаг. Конкретнее не разобрать, солнце в глаза. Единственный бинокль не помогает. И ветра нет.
– Хоть бы колыхнулся…
– Хоть бы показался кто, – в тон Лукину сказал Степаненко.
Именно это настораживало. Петухи начали перекличку с самого рассвета. Рассвело, взошло солнце, а в селении никакого движения не наблюдалось. Вообще никакого. Население как вымерло. Красноармейцы недоумевали, кроме Чичерина и Лукина, все бойцы с деревень родом – как это после рассвета на полатях отлеживаться? Чтобы селяне не вышли управляться со скотиной? Коровку на выпас не вывести? Курам да поросятам корма не задать и гусей на выгул не выпустить? А скотинка-то есть, вон сколько пристроев у домов имеется. И стога на поле стоят…
Второй час наблюдения и тишина. Никакого движения.
Даже мысль такая появилась: не поработали ли тут коллеги тех, что на заимке были уничтожены.
– Вижу движение! – услышал Лукин восклицание наблюдателя, сидящего на липе, и посмотрел вверх.
– Из правления кто-то на крыльцо вышел, – громко прошептал сержант. – Видно плохо.
Передавать бинокль Тамарину не стал, сам полез на дерево. Угнездился на толстой ветке чуть повыше. Но мешала листва. Нажал ногой на ветку, чтобы открыть обзор, чуть не сверзился.
– Ветку придержи, – сказал капитан сержанту, привстал и поднес бинокль к глазам.
На крыльце стоял мужик. В кепке набекрень, пиджак, накинутый на плечи. Стоит, зевая и почесывая выпирающий живот. Хоть кто-то живой. И не один. Мужик кому-то что-то говорит. Значит, кто-то перед крыльцом присутствует. Причем давно, так как улица в этом месте просматривается, но никто по ней не проходил.
Мужик достает из кармана коробочку, вынимает папиросу. Хлопает по карманам штанов, снимает пиджак, шарит там. Затем жестом кого-то подзывает. Подходит другой мужик. На плече винтовка. Часовой? Тогда почему в гражданском? Тот чиркает спичками, дает прикурить, поворачивается. И Лукин замечает повязку на рукаве. Белую. Тут по плечу постучал Тамарин.
– Командир, ветер поднялся.
Лукин и сам ощущал дуновение и поднял бинокль выше. Флаг на коньке затрепыхался. Красный флаг. Неужели в Матвеево наши? – подумал Лукин. И тут полотнище развернуло ветром – в центре стяга в белом круге трепыхалась кракозябра свастики.
Тамарин смачно выругался. Флаг он разглядел. Повязку вряд ли, но белый круг со свастикой в центре заметил.
– Выходит, в Матвеево немцы?
Но Лукин не ответил. Ни одного солдата противника за время наблюдения не замечено, но это не значит, что немцев в селении нет. Раз на карте имеется обозначение саперного батальона, значит, так и есть. И не важно, что противника не заметили.
– Спускаемся.
Лукин собрал группу и поведал результаты наблюдения.
– Вопросы или предложения имеются?
Бойцы переглянулись.
– Жетон… – тихо сказал Чичерин.
– Жетон, – кивнул Лукин и пояснил бойцам: – Каски немецкие наденем, плащи поверх и внаглую проедем через Матвеево и до наших…
– Стоит использовать прихваченные немецкие кителя, – добавил лейтенант.
– Нужно будет использовать, – кивнул Лукин и задумался, припоминая габариты обер-лейтенанта. При всей своей стати немец был ниже капитана и плечами поуже, хотя немца вблизи он видел уже мертвым. Но размер явно не его, а лейтенанту-то как раз будет.
– Юрий Яковлевич, как у тебя с немецким? – спросил Лукин Чичерина.
– Читаю и говорю свободно.
– Произношение?
– Марта Карловна хвалила мой баварский акцент.
– Отлично! – кивнул капитан. – Всё, возвращаемся.
К выходу еще надо было подготовиться. По лесам группа бродит уже продолжительное время. Следовало привести себя в должный вид. Лица у всех порядком заросли. Кроме того, трофейную форму тоже надо в порядок привести. Форму рядового и фельдфебеля только почистить. А у обер-лейтенантского кителя весь ворот, благодаря лейтенанту, заляпан кровью. Просто стрельнул бы в голову, а не ножом по горлу. Теперь надо как-то отстирать эту кровь.
Вернулись к месту стоянки. Абадиев был уже в сознании.
– Как дела, Умар?
– Хорошо, командыр! – бодро ответил боец.
Хорошо-то хорошо, но именно из-за Абадиева пришлось встать на ночь. Свернули в лес, нашли родничок. Тамарин с Карасевым ушли в разведку. Красина выставили в охранение. Запалили костер, поставили кипятиться воду в котелке, мальчишку с Голубевым озадачили поддержанием костра…
После ранения Абадиева просто перевязали. Всю дорогу он виду не показывал, что ему больно. Весело скалился и шутил, с мальчишкой в водителя играл. И никто не заметил, как Умар отключился. Стало понятно, что надо бойцу помощь оказывать, пока не поздно. Плохо, что из медикаментов только бинты, что нашлись у немцев, и пузырек с йодом на донышке.
Осмотр раны показал – пуля, пробив тонкую броню «ганомага», попала в плечо, прошила мышцы, прошла вдоль лопатки и застряла под кожей. Её пощупали пальцами, прикинули длину раневого канала, задумались. Хотя думали в основном трое, кто имел хоть каплю медподготовки – Степаненко, Лукин и Кузнецова. Сержант умел первую помощь при ранениях оказать. Капитан, благодаря супруге, знал кое-что. Маша в госпитале санитаркой недолгое время проработала. И теперь эта медбригада совещалась.
– Пулю проще вырезать, – сказал капитан.
– А как рану будем чистить? – спросила Кузнецова.
– Рану обязательно чистить?
– Обязательно, сержант, – ответил Лукин. – Пулю-то достанем, но она занесла внутрь грязь и обрывки ткани.
– Если не почистить, начнется сепсис, – добавили Маша. – Только вот чем раневой канал чистить?
– Слово-то какое – сепсис. Скажите просто – антонов огонь. А чистить… – задумался Степаненко. – Канал можно шомполом чистить!
В момент из маузера достали шомпол.
– Бинт через ушко, намочить самогоном и протолкнуть насквозь, – осматривая шомпол, резюмировал Лукин. – Юрий Яковлевич, ты вроде крови не боишься. Будешь Умара держать.
Подправили остроту НР-40 и вместе с шомполом сунули в кипяток. Нарезали кусочков бинта для тампонов и замочили в самогоне. Привели в чувство Абадиева.
– Умар, надо пулю вытаскивать и рану чистить. Будет больно…
Абадиев оскалился в улыбке:
– Дэлай, командыр!
– Вот, выпей, – сунули ему фляжку с самогоном. Затем капитан дал свой ремень с портупеи. – В зубах зажми.
Операцию проводили внутри бронетранспортера. Степаненко, Лукин и Чичерин на всякий случай прижали бойца, а вырезать пулю вызвалась Мария. Кузнецова, закусив губу, сделала разрез. Убрала тампоном выступившую кровь и сразу увидела пулю. Подковырнула её острием и выпихнула. Прижала тампон к ране. Абадиев даже не дернулся. Не напрягся. Звука не издал.
– Молодец, Умар. И ты, Маша, тоже молодец, – похвалил Лукин. – Теперь маленький тампон на шомпол и чистить.
Начав проталкивать шомпол, Кузнецова не сдержала слезы. Она видела, как напрягся Умар. Но ни стона, ни малейшего звука, только тяжелое дыхание выдавало, что ему больно. Очень больно. Тампон проталкивался с трудом. Казалось, что ничего не выйдет, но вдруг из входного хлынула кровь, вперемешку с гноем, затем вывалилось что-то красно-черное, и показался металл шомпола.
– Вынимай и повтори, – сказал Лукин.
Маша вздрогнула. Еще раз чувствовать этот ужас?
– Умарчик? – сквозь слезы произнесла она.
– Д-делай, Машэнка!
Повторно тампон прошел легче. Как только Кузнецова вынула шомпол, Умар расслабился.
– Сознание потерял, – сказал сержант.
Он поднял вывалившийся ремень с четкими отметинами зубов.
– За малым не перекусил… – покачал головой Степаненко.
Абадиева перевязали и устроили на боковой лавке «ганомага». Как начались сумерки, вернулись Тамарин с Карасевым. Выяснилось, что до Матвеево немного не доехали. Наблюдали час. Немцев не видели. И Лукин решил самому выдвинуться к селению перед рассветом…

Глава 11

Из-за бронетранспортера вышел обер-лейтенант Эрих Шумберг, по документам, а на самом деле Юрий Яковлевич Чичерин, лейтенант госбезопасности. Он привалился плечом к броне и принялся рассматривать фуражку в руках. Следом появился Степаненко, застегивая мундир и недовольно бурча, мол, приходится всякую дрянь на себя напяливать. Вышел Голубев, уже застегнут и подпоясан. Пилотка на ремне. Три «немца» выстроились практически в ряд. Тихо прыснула Кузнецова в кулачок. Бойцы сдержали улыбку. Лукин прищурился.
– Маскарад, йоп… – ругнулся капитан и подошел ближе.
Голубев в форме рядового и «фельдфебель» Степаненко показушно вытянулись. Лукин критически их осмотрел, поправил ремни и распорядился рукава закатать. Шагнул к «Шумбергу».
Как и предполагалось, мундир обер-лейтенанта на Чичерина сел, будто на него шитый. Но вид портили пятна. Оттереть кровь не получилось. А стирать попросту негде и нечем. Не стирать же маленьким обмылком для бритья?
Капитан задумался. Вид у всех троих не бравый, клоунский какой-то, хоть кинокомедию снимай.
– У дзядзьки юшка носам пайшла? – спросил Миша.
Мальчишка, увидев вышедшего в немецкой форме Чичерина, сначала за Кузнецову испуганно спрятался, но затем, узнав дядю в форме, успокоился.
– Ага, голову напекло, – хмыкнул Степаненко, и бойцы тихо хихикнули.
– А малец-то дело говорит, – хмыкнул Тамарин.
Лукин задумчиво посмотрел на нос Чичерина, затем на ворот, опять на нос. Лейтенант инстинктивно прикрыл его. А капитан повернулся к мальчишке.
– Боец Михаил, объявляю вам благодарность!
Миша вытянулся.
– Служу працоунаму народу! – пискнул он. И красноармейцы заулыбались.
– Молодец какой! Настоящий боец! Джигит! – хвалили его наперебой.
– Кузнецова, ты бинты отстирала? – спросил Лукин.
– Нет, не успела. Я кителем занималась.
– Давай бинт сюда, и покровавей там выбери. Не будем обер-лейтенанта в нос бить, будет у нас обер-лейтенант в шею раненный.
Марлевую кровавую кучу расправили, выбрали один бинт и скатали для удобства в рулон. Затем сделали повязку на шею. Пока Кузнецова накладывала бинт, Чичерин морщился. Неприятно, стягивает, но что поделаешь – надо. Лучше бы я пристрелил немца, подумал он.
– Вот так, – кивнул капитан, рассматривая дело рук девушки. – Даже пятна совпадают. Молодец, Кузнецова! Юрий Яковлевич, чего фуражку мнешь, надевай, не нарушай устав.
Вокруг сдержанно захмыкали, Чичерин с надеванием замялся.
– Давай, чего тянешь.
В следующий миг надетая фуражка провалилась до ушей. Вид вышел невероятно комичный. Все расхохотались. Смеялся Миша, Абадиев, держась за стянутое бинтами плечо. Головной убор немца оказался большим. Лейтенант, посмеиваясь, снял её и посмотрел внутрь.
Проблему решили просто – проложили внутри околыша сложенную бумагу. И вновь фуражка на голове.
– Нормально вроде.
Но все равно вид троицы Лукину не нравился. Он глянул на сапоги.
– Малы оказались, свои оставил, – пояснил Чичерин. – У «головастого» Шумберга нога сорокового размера.
Капитан отмахнулся – черт с ними с этими сапогами, они похожи, разница в подошве только. Это не то. Вот прическа не соответствует. В РККА иная стрижка. А тут волосы слишком уж торчат, как ни причесывай. И ножниц нет. Чичерин, понимая мысли капитана, снял фуражку и пригладил свои патлы.
– Бесполезно, – сказал он, – даже если намочить, торчать будут. Стричь надо.
Выручил опять Степаненко. У запасливого сержанта нашлась опасная бритва «Труд» в футляре, помазок и ремешок для правки. Так же имелся обмылок, с которого хватило взбить густую пену, чтобы побрить бойцов группы. Теперь же сержант предложил попробовать подстричь с помощью расчески и бритвы. Мол, должно получиться.
Сержант поддевал волосы металлической расческой и вел бритву к зубьям наискосок. Волосы срезались, но бритву пришлось много раз подправлять.
– На висках и за ушами покороче, – советовал Лукин, наблюдая за трудным процессом стрижки. – Волосы жесткие. Черт, проще наголо обрить. Хрен с ним, с этим пробором, фуражкой закроет… Тамарин, ты самый головастый, наблюдай и на ус мотай. Потом сержанта стричь будешь. Ведь фельдфебель тоже должен соответствовать…
Пока Степаненко стриг Голубева, а Тамарин наблюдал за процессом, командиры отошли в сторонку, где Лукин еще раз оценил вид ряженого обер-лейтенанта. Задержал взгляд на черепе-эмблеме. Сплюнул.
– Ладно, авось прокатит этот маскарад. Юрий Яковлевич, ты немецкие карты читаешь?
– Так… – неопределенно произнес Чичерин.
– Тогда смотри, – сказал Лукин, разворачивая трофейную карту. – Вот тут мы, – капитан ткнул в надпись «Matveevo». – Вот смотри, немцы собираются ударить тут, где сконцентрированы их полки. Мы пойдем северней, вот так. Запоминай, какие подразделения будут у нас на пути, начиная от Матвеево.
– Pionier bataillon, – прочитал надпись лейтенант. – Саперы это.
– Правильно, а рядом елочка на прямоугольнике. Это знак саперов, а число – номер батальона.
Чичерин провел пальцем по отмеченной на карте грунтовке, которая пересекла маленькую речушку, и остановился у развилки дороги с перечеркнутым наискось прямоугольником.
– Отделение полевой жандармерии, – пояснил Лукин. – Странно, что их направили сюда. От них проблемы могут возникнуть. Одиночный бронетранспортер без сопровождения… черт, если бы не окруженцы! Но жетон должен сработать. Далее…
Грунтовка упиралась в множество значков с линией соприкосновения, обозначенной штрихом. По другую сторону на карте отмечены части Красной армии.
– Это передок. Тут у немцев по обозначениям пулеметная рота и четыре орудия.
Чичерин и сам уже начал понимать немецкие обозначения. Тем более что значки сами за себя говорили. Большая буква «Т» с маленькой «н» на вертикальной черте и цифрой 4 под ней – обозначала орудийную батарею на позиции. Горизонтальная скобка с кружочком под ней – миномет. Горизонтальная скобка с вертикальной чертой, двойным хвостиком и точками по бокам – станковый пулемет. Судя по номеру – пулеметов много. А ручных? Вертикальная черта с точками и цифрой 12. И ручников много. Танков? Ромбиков в месте предполагаемого пересечения фронта не было. Но пехоты и прочего более чем достаточно, чтобы помножить шансы на ноль. И скопление войск не обойти, ни севернее, ни южнее. На юге вообще плюнуть некуда. Штаб, штаб, штаб… только конфигурация флажков с надзнаками меняется. Войск нагнали… Там же и командование СД, начальство уничтоженной группы на заимке. Их, кстати, могут вскоре хватиться. Так что вариантов нет. Надо рисковать.
Лукина, по-видимому, занимали аналогичные мысли.
– Надо выдвигаться, – сказал он. – Времени мало…
Вода в ручье прозрачная, дно песчаное, ровное, но ширина приличная, можно сказать – не ручей, а речка. И берега под стать – крутоваты. Грунтовая дорога с заимки утыкалась в хлипкий мостик, на который телегой-то въезжать страшновато, не то что на тяжелом бронетранспортере. Степаненко усмотрел съезд правее и подсказал, куда править. После множества пересеченных ручьев-речек «ганомаг» аккуратно съехал в воду, затем плавно забрался на берег, а через десяток метров на обширной дороге свернули налево.
– Так, товарищи, – сказал Лукин. – Все разговоры только на немецком. Кто не владеет – молчок.
– Матюкаться тож по-немецки? – спросил «фельдфебель» Степаненко.
– И ругаться тоже, – подтвердил капитан. – Маша, Миша, вы как там, удобно?
– Удобно, товарищ командир, – ответила девушка, а мальчишка улыбнулся и закивал.
На командирском сиденье разместились трое – Абадиев и Кузнецова с мальчишкой на коленях. Как ни крути, но это самое безопасное место. Остальные бойцы, обряженные в плащи и каски, расположились позади. Обоих раненых укрыли плащами.
– И какой у немцев любимый матюк? – спросил Степаненко.
– Шайсэ, но ты лучше молчи, – Чичерин привстал немного, выглядывая. – У тебя и так хороший аргумент…

«Ганомаг» катился по дороге, держа небольшую скорость. Вдалеке прошла большая группа самолетов, затем чуть ближе на бреющем промелькнула пара «мессершмиттов». Бойцы настороженно проводили их взглядом. Хотя все понимали, что сейчас надо своих самолетов опасаться.
Миновали развилку с отворотом к боковой улице. Начались огороды и дома с пристроями. И Лукин с Чичериным немного привстали, чтобы можно было наблюдать. У всех домов, что они миновали, окна плотно занавешены, на одном вообще закрыты ставнями. Во дворах и садах-огородах ни движения. Только раз показалось, что занавеска дрогнула. Но было такое чувство – за ними внимательно наблюдают. Боятся. Жаль, хотелось пацана тут пристроить.
Степаненко переносил прицел MG с дома на дом. Мало ли чего. И тут усмотрел впереди движение. Пулемет нацелился на человека в потертом пиджаке с винтовкой, что вышел из-за большой липы.
– Крикни хальт, – тихо подсказал Чичерин.
– Хальт! – рявкнул Степаненко.
Мужик нервно вскинул руки и проблеял:
– Нихт шиссе!
«Ганомаг» медленно подкатил к правлению. И к задравшему руки горе-часовому присоединилось еще пятеро, тоже с оружием. Из дверей правления выскочил пузатый мужик и быстро засеменил к гостям. Но резко встал, когда ствол пулемета нацелился на него.
– Wer sind sie? – рявкнули сверху.
– Не стреляйте, господин офицер! – запричитал пузатый мелко, но часто кланяясь. – Мы полиция. Местная полиция. Я тут за начальника. У меня и документ имеется.
– Nicht verstehe, – нахмурился офицер, и пузатый облился потом. На него смотрели с отвращением и злобой. И офицер, и солдаты в кузове. А пулеметчик был готов открыть огонь.
– Васька, да скажи ты им…
Мужик, что стоял на часах, чуть шагнул вперед и обратился на сносном немецком:
– Мы местная полиция, господин офицер.
– Полиция?! – брови обер-лейтенанта поползли вверх, на лице проступило отвращение. – А эта жирная свинья кто?
– Это наш староста, господин офицер. У нас документ имеется.
– Документ? Что за документ?
– Его нам выдал командир германского батальона, что проследовал через Матвеево.
– Где бумага?
– Папирен? – засуетился толстяк. – Туточки папирен!
Из кармана появился сложенный лист. Офицер брезгливо взял, развернул и стал читать.
– Откуда оружие?
Сказано было так, что пузатый вновь облился потом.
– Ваши солдаты выдали, господин офицер, – скороговоркой ответил мужик. – По винтовке и десяти патрон каждому.
– Гуд, – кивнул офицер и вернул бумагу.
Толстяк облегченно выдохнул. Полицаи медленно опустили руки.
– Куда проследовал батальон? – спросил обер-лейтенант.
– Не знаем, господин офицер, – ответил мужик, – в крайних хатах они оставили с десяток солдат на обустрой, а сами уехали.
– А где люди?
– Простите? – переспросил мужик.
– Dummkopf! Люди, местные жители, где они?
– А, так по домам сидят. Так приказано было.
Обер-лейтенант нахмурился, хотел еще что-то спросить, но, глянув внутрь бронетранспортера, скомандовал:
– Vorwärts!
Бронетранспортер отъехал от правления, и Лукин оглядел напряженных бойцов.
– Так, мужики, выдохнули, – тихо сказал он. – Сержант, ты молодец. Сдержался.
– Так и хотелось по этим шайзям очередью вмазать, – подтвердил Степаненко.
– Терпение, только терпение! Лейтенант, ты фамилии запомнил?
– Запомнил, – зловеще ответил Чичерин. – И хари тоже…
Проехали почти все селение. Никого из местных не увидели, только чувство внимательного взгляда не проходило. На околице, у двух крайних домов наблюдалась какая-то активность. Люди мелькали во дворах, огородах, меж строений. Из печных труб обоих домов валил густой дым.
И от дома через дорогу важно переходил немец в штанах, майке, босой, и с карабином на плече. Немец сосредоточенно колупал что-то в левой руке, затем опрокинул это в рот, удовлетворенно зажмурился. Затем он увидел приближающийся камуфлированный «ганомаг», удивленно моргнул и метнулся в дом.
– Бардак, – тихо прокомментировал Чичерин.
– Ты только не зверствуй, – посоветовал Лукин. – Выясни, что надо, и вперед.
Когда бронетранспортер подъехал к распахнутым настежь воротам, этот немец стоял у правого створа одетый по уставу. У крыльца строилось отделение.
– Гефрайтер, – обратился к часовому Чичерин, – кто командир этого сброда?
Из дома вышел унтер-офицер и подбежал к «ганомагу».
– Фельдфебель Шлотт, господин обер-лейтенант! – представился появившийся обер-офицер. – Второй саперный батальон. Занимаемся обустройством…
– Фельдфебель! – прервал Чичерин немца. – Ваш быт меня не интересует. Почему вас тут всего отделение? Где остальной личный состав батальона?
– По приказу командующего батальон занимается восстановлением дорог и мостов…
– Шлотт, – прервал обер-лейтенант, – приказы командующего не отменяют других обязанностей… – Фельдфебелю показалось, что офицера толкнули. – По дороге сюда нас в лесу обстреляли русские.
Шлотт будто только сейчас заметил отверстия на боковой броне и повязку на шее обер-лейтенанта.
– Шлотт. Необходимо срочно организовать посты на въездах. Привлеките местных… – обер-лейтенант поморщился, – добровольцев. А нам нужно срочно в штаб пехотной дивизии. Как туда нам проехать?
– Яволь, господин обер-лейтенант! Посты выставим. Вам надо ехать по этой дороге. Через пять километров речка и мост. За ним развилка. Там два отделения саперов ремонтируют настил. И имеется пост фельджандармерии.
– Хорошо, Шлотт, занимайтесь. Вперед!
«Ганомаг» запетлял по грунтовке, оставляя позади суету, прикрытую поднявшейся с дороги пылью.
– Не расслабляемся, – сказал Лукин, глядя назад. – С фельджандармами труднее будет.
– Сработает ли жетон?
Капитан лишь плечами пожал.
– Должен. А нет, так гранатами прорываться будем…
Дорога заложила поворот, лес отдалился. На выкошенных лугах стояли стога. Пахло сеном.
– Вижу мост, – сообщил Степаненко.
Чичерин укрепил фуражку на голове, поднялся, хватаясь за поручень, и вгляделся вперед.
– Так, посмотрим, – сказал Лукин, приподнимаясь следом. – Мост деревянный. Трехметровый пролет. Сразу за мостом с краю «цундапп» с коляской. В коляске немец с бляхой на груди. У перил второй. На той стороне у перекрестка еще один «цундапп» с экипажем и грузовик, в который грузятся солдаты.
– Два отделения. Это саперы. Фельдфебель говорил о них.
– Грузятся – это хорошо. Настил отремонтировали и собираются выдвинуться к другому месту. Голубев, медленнее, пусть саперы уедут. Фельджандармов всего четверо, может, удастся тихо вырезать? Ножи готовим.
Чичеринский НР-43 находился в сапоге. Он вытащил его и всунул в рукав куртки.
– Умар, где твой дедовский?
– Тут, командыр, – и красноармеец, словно фокусник, из ниоткуда достал свой кинжал. У мальчишки загорелись глаза.
– Большой, – посетовал лейтенант, – в рукав не спрятать.
– Работать будем по обстановке, – сказал Лукин. – Сработает жетон – хорошо, нет, тогда валим немцев, но без стрельбы, иначе будет хреново.
– Фельдфебель, морду попроще сделай.
– Куда уж проще, – буркнул Степаненко, ворочая грозным MG…
Бронетранспортер медленно подкатил к мосту. Въехал на настил. Миновал мост. Ничего не скрипнуло. Хорошо саперы поработали.
Тощий фельдфебель с горжеткой на груди важно шагнул навстречу, поднимая руку в жесте «стоп». Оба пулеметчика, что в колясках, направили пулеметы на «ганомаг». Из отделения показался обер-лейтенант. Он легко перебросил ноги и спрыгнул на землю, и шагнул к постовому. Фельдфебель подобрался.
– Обер-лейтенант Эрих Шумберг, – представился офицер. – Зондеркоманда айнзатцгруппы «б».
– Фельдфебель Шталекер. Полевая жандармерия второй группы. Ваши документы, господин обер-лейтенант.
Офицер предъявил жетон.
– Этого, думаю, достаточно?
Фельджандарм скользнул глазами по жетону. Вынул блокнот из боковой сумки, перелистнул пару листов, нашел нужное.
– Достаточно, – кивнул и убрал блокнот. – Извините, господин обер-лейтенант, у нас приказ – в прифронтовой зоне особый режим проверок.
– Понимаю, – кивнул офицер, отметив, что оба пулеметчика развернули MG к лесу. Закурили.
– Что случилось, господин обер-лейтенант? – спросил фельдфебель. – Вы ранены?
– Пустяк, всего лишь царапина. Нашу группу обстреляли на марше. Часть своих солдат мне пришлось оставить в Matveevo.
– О да, – кивнул фельдфебель, – разбитых русских в лесу полно.
– Но почему у вас нет охраны? Я видел отделение саперов на «блице». Надо было отделение придержать.
– Считаю, что русские тут появиться не рискнут. Через километр прямо два усиленных пехотных батальона, пулеметная рота и противотанковая рота. Направо полкилометра танковый батальон базируется, рембатальон тоже. Там же интенданты и пекарня. Что касается саперов, то у них приказ – восстановить мосты и дороги. У русских они в отвратительном состоянии. А наши доблестные панцеры усугубили их своими роликами. Вон, посмотрите…
Перекресток, точнее развилка, представлял в глазах немца жалкое зрелище. И так не «идеальная» грунтовка была по краю разворочена гусеницами. Будто озвученный танковый батальон несколько раз прокатился туда и обратно.
– Так и есть, господин обер-лейтенант, – подтвердил фельджандарм. – На линии узкое дефиле и применять там танки бессмысленно. Поэтому панцеров вернули обратно.
– Ясно. Как проще к штабу дивизии проехать?
– Направо ближе, – ответил фельджандарм, – но я не советую там даже на бронетранспортере ехать. Панцеры все раскатали. Советую через линию, а там… – Шталекер шагнул к мотоциклу, взял планшетку, раскрыл и показал место на карте, – вот тут проедете краем, затем возьмете западнее, но ближе к лесу, полем танковый полк маневрировал, затем повернете тут…
Пока фельджандарм показывал на карте маршрут, к ним подошли фельдфебель и гефрайтер, которых обер-лейтенант подозвал знаком. Оба тоже следили за пояснениями.
– …впрочем, можете рискнуть напрямую тут, – закончил Шталекер, кивая на правый поворот.
– Нет, благодарю. Мы рисковать любим, но прежде нам нужно побывать в Klimichy.
– Вам придется подождать, господин обер-лейтенант. В Klimichy пока еще русские.
– Но карта… – удивился офицер, осмотрелся и незаметно подмигнул гефрайтеру и фельдфебелю.
– Наши штабные поспешили с картой, а русские были очень упрямы.
– О, да, мы очень упрямая нация! – улыбнулся обер-лейтенант.
– Что?! – удивился Шталекер и брызнул кровью.
Чичерин отдернул клинок и, шагнув, выбросил его вперед.
– Майн гот! – прохрипел последнее слово пулеметчик…
Степаненко с Голубевым расправились со вторым экипажем быстро. Те немцы и звука не издали. С «ганомага» соскользнули бойцы.
– Быстрее, – выдохнул Чичерин, забирая у немцев планшеты и блокнот у фельджандарма. – Тела на мотоциклы и вон к тем кустам откатить. Канистру снимите, бензин в бак перелейте.
– Ты чего вдруг резать их начал? – спросил Лукин.
– А блокнотик у немца интересный, товарищ капитан. Номер жетона немчик срисовал и проверил в блокнотике. Видать, есть кое-какой учет. Оп-па, кровь пылью затрите!
Через минуту на перекрестке стоял только «ганомаг». И вовремя – справа кто-то ехал – танк или бронетранспортер. Ждать не стали, поехали прямо.
Лукин с Чичериным сразу стали просматривать блокнот фельджандарма.
– Твою ж мать! – выдохнул капитан. – Это ж клад!
– Только тут одни сокращения.
– Понять можно, ну-ка карту разверни.
Чичерин вынул карту из планшета Шталекера. Развернули и стали сравнивать обозначения с записями. Затем удовлетворенно переглянулись, пролистнули пару листов, нашли запись, по которой фельдфебель сверял номера жетонов: EG «A» SK 1B EK2-3 – * * **; EG «B» SK 7B, EK 8 – * * **.
– Как я понял, EG – группа, а SK – это зондеркоманда? – спросил Чичерин.
– Именно! – кивнул Лукин. – И номера жетонов всех групп, что работают в зоне ответственности жандармерии. Смотри, тут и «Sipo» есть, то есть полиция безопасности, и номера жетонов службы безопасности «SD», даже номера других групп жандармерии «FG». Просто номера жетонов, но это нам многое даёт. И это не всё! Фактически в блокноте отражены все эволюции подразделений вермахта на этом участке!
– Тетрадь! – шепотом воскликнул лейтенант.
– Именно! – так же шепотом ответил Лукин. – Ты молодец, с блокнотом сообразил. Надо его вместе с картами в общую сумочку сунуть.
Так и поступили – аккуратно сняв проволочку с чеки и расстегнув горловину ранца, вложили блокнот с картами внутрь и вновь заминировали. Ранец сунули под ноги водителю.
– Голубев, если вдруг… ты знаешь, что делать.
Тот кивнул. Лица бойцов стали хмурыми. Все понимали, что будет, если вдруг случится это самое. Больше всего Лукина угнетало, что в группе мальчишка и девушка. И никуда их не деть. Только…
Лукин сместился вправо, наклонился к уху Абадиева и кое-что тихо прошептал, чтобы только боец слышал. В ответ на лице Умара отразилось – обижаешь, командир, так в джигите сомневаться!
– Внимание! – перебил Степаненко. – Подъезжаем.
Расположение пехотных батальонов началось ближе, чем через километр. Если бы кто-то из немцев смотрел в сторону тыла, то мог заметить, как вырезали пост фельджандармерии, но пронесло. В роще меж деревьев стояли палатки, ходили, лежали, солдаты. Много солдат. Располагались они в основном по правой стороне. Слева начиналась низина и, судя по мховым кочкам – болото. На карте тоже оно было отражено. Заметили лишь посты охранения. Зато справа – куда ни плюнь, в солдата попадешь. Полураздетые, курят, веселятся. «Ганомаг» едет медленно, и звук мотора ничего не глушит. Слышен смех. Губная гармошка играет. И вдруг эта толпа солдат, что полулежа отдыхала почти у обочины, дружно заорала:
– Труля-труля, труляля, если будешь дураком. Утру слезы наждаком!
На поваленном бревне сидел немец и наяривал на губной гармошке, а рядом другой горланил куплеты. Солдаты видели проезжающий мимо бронетранспортер с пулеметчиком и офицером. Но им на присутствие обер-лейтенанта было, по-видимому, наплевать. Певец с вызовом смотрел на проезжающий «ганомаг» и пел:

Эй, смотри, какой суровый,
Чистый-бритый, в форме новой,
К нам приехал солдафон,
Пахнет – прям одеколон!

Полураздетые солдаты весело скалились, глядя на офицера, курили, сплевывая в сторону дороги. Некоторые приплясывали. Вдруг один сорвался с места и побежал в кусты. Певец тут же отреагировал:

Дисциплина, гигиена,
Все как надо, несомненно!

Что ж камрад-то прихворал?
Да понос его пробрал!

Часть солдат заржала, часть весело загорланила припев:
– Труля-труля, труляля, если будешь дураком, утру слезы наждаком!
Солдат бесстыдно «угнездился» не в самих кустах, а на самом виду спиной к дороге. Бойцы невольно поморщились, но больше никого это не смутило. Певец же продолжал напевать:

Ел он мало, что попало,
Что бежало, что упало —
То не русский самолет,
То камрад струею бьет!

– Труля-труля, труляля, если будешь дураком, утру слезы наждаком! – звучал припев уже вслед.
– На частушки похоже, – сказал Степаненко. – О чем хоть пели?
Чичерин перевел только припев. Бойцы переглянулись.
– Наждаком утирать?
– Гранатами слезки получше утрутся.
– Кстати, – сказал Лукин. – Готовим гранаты. У нас их по три на нос. Скручиваем колпачки. И пусть под рукой будут. Проходить передок придется громко.
– Пройдем, чего уж! – весело сказал Тамарин. – Устроим немцам тарарам! Устроим кровавые слезки, йоп!
Березовая роща сменилась мелкой порослью, которая поредела, и «ганомаг» выкатился на обширную поляну. Впереди укрепления. По правую сторону дороги насыпи с брустверами из наполненных землей мешков, с пулеметами и стрелковыми ячейками. По левой стороне на возвышенности окопы тоже мешками укреплены. Так же прикрыты мешками с землей позиции противотанкистов – две малые пушечки, 37-миллиметрового калибра. Где еще две, пока не ясно. Зато четыре пулемета на станке прикрывали узкое дефиле и несколько ручных, позиции которых были видны.
Миновав позиции артиллеристов, проехали с десяток метров, и Лукин положил ладонь на голову водителя. Бронетранспортер остановился. Чичерин сделал вид, что осматривает в бинокль линию обороны противника, сам же украдкой примечал огневые точки немцев. Из-за борта выглядывали бойцы. Лукин тоже осматривал позиции.
Картина выходила печальная – фактически все позиции построены на сосредоточении огня на дефиле. Триста метров грунтовки простреливались со всех сторон. Особенно в самой узости, где к дороге вплотную подступало болото. Если рвануть через нейтралку прямо сейчас, то четыре станковых и десяток ручных накидают полный бронетранспортер свинца в какие-то секунды. И это если противотанкистов не учитывать. Одного прямого попадания снаряда достаточно, а пушек четыре!
Бронетранспортер, выдвинувшийся почти к передней линии обороны, не мог не привлечь внимание командования. К «ганомагу» подбежал унтер-офицер.
– Фельдфебель Штайер, господин обер-лейтенант, – представился немец. – Гауптман Корф ждет вас в своем блиндаже.
Чичерин оторвался от осмотра позиций и посмотрел на фельдфебеля.
– Обер-лейтенант Эрих Шумберг, командир зондеркоманды айнзатцгруппы «б», – представился он в ответ. – Передайте гауптману Корфу, что уполномочен действовать в зоне ответственности второго пехотного батальона. Осмотрю тут все и явлюсь.
Немец, козырнув, убежал, а Чичерин вернулся к наблюдению. Теперь он сконцентрировал внимание на позициях РККА. Никаких намеков на укрепления не обнаружил, лишь в одном месте было что-то похожее на стрелковую ячейку. Отдаленно. Но это ничего не значит. Если подойти к маскировке не спустя рукава, то ни пулемет, ни противотанковое орудие до первого выстрела не обнаружить, а окопавшегося бойца тем более. Самое хреновое, что при рывке можно и от своих же огрести. Стрельнут на всякий случай – мало ли вражина чего задумал. И ведь попадут, мать его!..
– Что делать будем? – тихо спросил задумчивого Лукина.
– Гранатами по орудиям и станковым, – сказал капитан. – И газу. Больше ничего не остается.
– Ничего, товарищ капитан, прорвемся!
– Прорвемся! – пискнул мальчишка. Он крепко держал кинжал Абадиева.
– Джигит! – улыбнулся Умар. – Дэйствуй, командыр!
– Тогда приготовились!
– Эрих! – послышался крик. – Дружище! Неужели ты не хочешь повидаться со старым товарищем?!
К «ганомагу» подходили трое. Унтер-офицер, лейтенант и гауптман. Последний имел радостный вид. Никак настоящего обер-лейтенанта знает?
– Гранаты, – тихо сказал Лукин. И знаками показал бойцам, кому куда кидать колотушки.
– Эрих! Ты ли это?!
Шумберг-Чичерин тянул до последнего. И когда троица подошла вплотную, развернулся, поднимая пистолет.
– Вы не Шумберг! – воскликнул гауптман и, увидев направленное оружие, округлил глаза. – Алярм!
– Гони! – рявкнул лейтенант и сделал три быстрых выстрела.
Офицеры повалились, во все стороны полетели колотушки, двигатель взревел, и «ганомаг» рванул вперед. Гранаты рванули почти одновременно. Станковый пулемет справа подкинуло взрывом. Слева достало пулеметчиков, и не только. У орудий разметало расчеты. А у правой сдетонировали снаряды в ящиках. Взрывом корпус так подтолкнуло, что Голубев от неожиданности крутнул руль вправо. «Ганомаг» правым колесом сбил мешки с позиции выдвинутого вперед пулеметного расчета. Пулеметчик с вторым номером, вместо того чтобы прыснуть в стороны, побежали впереди. Бронетранспортер на мешках подбросило, но Голубев, подрулив, выровнял и дал газу, мгновенно догнав обоих немцев. Один в последний момент метнулся влево, лицо второго с диким ужасом мелькнуло перед взором и пропало под бронированным капотом. Сдавленный крик заглушил треск очередей. Из установленного на корме MG лупил Тамарин. Со снятого с креплений курсового стрелял Степаненко. И все, кто мог держать оружие, стреляли по немецким позициям через борт.
И тут прилетело. От своих прилетело. Три цока с искрами по капоту, пробой брони с краю смотрового, пробой в самом верху козырька, дернулась левая лобовая заслонка и искореженная от попадания перекрыла часть проема. Теперь Голубев видел лишь узкую полоску. Да плевать. Газ до пола. Мотор ревет. Только бы его не повредили. Бронетранспортер уже в самой узости, осталось каких-то двести метров до возвышенности, а там в лощине укроемся. По «ганомагу» уже стреляли со всех сторон. Грохот от попаданий, автоматных и пулеметных очередей заглушал рев мотора.
Обожгло предплечье, гимнастерка тут же намокла. Голубев, скрипя зубами от боли, потянул руль левее. И тут впереди вспух разрыв. Руль обратно. Взрыв чуть ближе. Сбоку, позади. Что-то воткнулось в землю левее, без взрыва.
– Пушки! – орет кто-то. – Виляй, Толя!
Руль тугой, бронетранспортер сразу не развернешь. Но есть способ – рукой за рычаг пневмотормоза, и «ганомаг» шустро крутнулся вправо. Газу, левый пневмотормоз – быстрый разворот влево.
Шпамбс! Бах! Бжиу-у! Корпус вздрогнул. Рикошет? Шпамбс! Бжиу-у! Бах!
Свиста мин не слышно в грохоте, только кусты разрывов вокруг встают часто.
Кто-то вскрикнул и навалился позади. Сдвинуть плечом, чтобы рычагом свободно работать. Направо, тут же налево. Оглянуться. За спиной Красин кровью захлебывается. Чичерин валится в проход. Тамарин пытается перезарядить MG, Макаров короткими из «суоми» лепит, Лукин плечо зажал, Степаненко, матерясь и плюясь кровью из рта, пытается выставить тяжелый пулемет на борт. Абадиев сдвинул девушку с мальчонкой вниз-вперед и собой закрыл. На лице злость и боль. Орет что-то на своем. Вздрагивает, бледнеет. Броня за его спиной просвечивает множеством рваных отверстий. Кричат испуганный Миша и Кузнецова на одной ноте. Все орут. И Голубев орет. Руль вправо, рычаг. Два разрыва впереди. Промазали! Хрен с минами, попробуй – попади. Вот если противотанкисты попадут – хана. У них, похоже, осколочных под рукой нет, только бронебойные.
Шпамбс! Шпамбс! Бах! Бжиу-у! Шпамбс! От плотности огня броня в решето. Как живы еще?!.
Руль влево, рычаг, газу, руль вправо…
Бах! Что-то ударило под переднее правое колесо. Руль вдруг рванулся против стрелки, больно ударив по пальцам. «Ганомаг» почему-то повело влево. Голубев попытался провернуть руль – бесполезно, заклинило, снаряд разрушил привод. Чтобы не подставлять борт полностью, Голубев потянул левый рычаг пневмотормоза и зажал газ до упора. Бронетранспортер начал поворачивать, трясясь как на мелких кочках. Осталось всего чуть, каких-то пару десятков метров, а там низина…
Шпамбс! Корпус дернулся. На закрывшего мальчишку и девушку Абадиева рухнул Тамарин, сбив Степаненко с пулеметом. Тот, отлетев, выронил пулемет за борт. Что-то чиркнуло по макушке, аж в глазах потемнело и приложило по затылку. Голубев сунулся вперед, выпуская рычаги, «ганомаг» сразу повело влево, подставляя борт немцам. Он откинулся обратно, хватая левый рычаг и взвыл – что-то очень горячее обожгло шею. Подался вперед, чуть вытянув голову, чтоб хоть как-то контролировать направление, но тут в глаза попала кровь. Мазанул правой рукой, стирая, глянул назад – поперек раскаленный ствол кормового MG. Рядом из-под тел пытается выбраться Чичерин. Еще кто-то из бойцов ведет огонь, но кто, не понять, кровь снова заставила зажмуриться. Матерясь в голосину, Голубев вел бронетранспортер уже наугад. «Ганомаг», по-прежнему мотаясь из стороны в сторону и трясясь при этом, упорно полз вперед. Двигатель хрипел и сбоил, но как-то тянул.
Бамс! Рычаг правого пневмотормоза ослаб и бронетранспортер вновь повело влево. Что-то зазвенело по правому борту, и Голубев понял – правой гусенице хана. «Ганомаг» крутнулся на полный оборот, движок заглох и бронетранспортер замер.
Где-то за спиной грохотал бой. Но по «ганомагу» почему-то никто не стрелял. Анатолий ощупал наконец голову – на самой макушке была рана. Содрало кожу или рассекло. Кровь сочится, но глаза протереть не смог. На ощупь попытался выбраться, уперся в горячий ствол MG. Кто-то стонал. Шевелился. Кузнецову и мальчишку не слышно. Неужели?..
Всхлипнул, понимая – они прорвались. Но какой ценой?!
– Голубев… – прохрипели рядом. – Ты жив?
– Жив, – ответил он, – а вы? Я не вижу ни хрена!
– Я…
Послышались голоса. Отчетливые команды.
– Веселов, справа прикройте. Жилин, Проскурин, Лосев, проверьте!
– Наши! – радостно выдохнул Голубев. Он наконец нащупал носовой платок в кармане и попытался прочистить глаза.
– Твою ж мать! – услышал он сверху. – Кровищи-то!
Голубев вытер кровь, поморгал и посмотрел вверх. Там прямо на козырьке стоял красноармеец, и еще пара лиц по бокам виднелись. Рядом зашевелился Чичерин, пытаясь выбраться из-под тел. Красноармейцы посмотрели на обоих и направили оружие.
– Хенде хох, мля!
– Пошел нах! – разозлился Голубев. – Свои!
– Ну да! – ощерился боец. – Видели, мужики? Каков наглец? Свои, мля!
– Что там, Жилин? – спросили снаружи.
– Тут пара живых немцев, товарищ капитан.
– Вытаскивай их. Будем разбираться.
Голубева и Чичерина бесцеремонно выдернули и сбросили на землю. Уже внизу Анатолий понял, что они все-таки успели перевалить за гребень. Вокруг них стояло с десяток красноармейцев и капитан, что с интересом рассматривал двух окровавленных типов в немецкой форме. Голубев поморщился – после бесцеремонного обращения стала кружиться голова, затошнило и вновь кровью залило глаза. Чичерин сидел рядом, покачивался и тяжело дышал.
– Ну, кто такие? Почему по вам немцы стреляли? Вы перебежчики?
– Мы свои, товарищ капитан, – ответил Голубев, раз лейтенант в полуобморочном состоянии. – Разведгруппа НКВД. Рядом лейтенант госбезопасности Чичерин. В машине капитан госбезопасности Лукин. Там же сумка с документами. Секретными. Заминирована. И еще…
Голубева качнуло, голова раскалывалась. Глаза окончательно залило кровью. Закашлялся лейтенант.
– Эко как! – хмыкнул капитан. – А генерала при вас не имеется, а?
– Сообщите… в особый… отдел… – прохрипел Чичерин. – Сообщите – вышел Феникс.
– Что сообщить? – не понял капитан. – Феникс? Какой к чертям феникс?
Тут подъехал автомобиль. Судя по звуку, ГАЗ М-1.
– Что тут происходит? – спросили властно.
– Товарищ полковник, через фронт с боем прорвался немецкий бронетранспортер. В нем много погибших и двое живых. Оба в немецкой форме. Говорят – разведгруппа НКВД, упомянули про какого-то Феникса.
– Что-о?.. Санитаров сюда! Охрану! Быстро!
Через несколько минут поляна наполнилась людьми. Нагнали санитаров, прибыл военврач. Голубева тут же перевязали и хотели на носилках утащить, но он отказался. Пришедший в себя Чичерин потребовал помочь ему встать. У него серьезных ран не нашли. Только легкие ранения и большой синячище у правого уха. Лейтенанта шатало и тошнило, но он держался, пока извлекали тела из бронетранспортера.
Вынесли Красина, Макарова, Тамарина, Степаненко, Лукина. Вытащили носилки с уложенными валетом бойцами. Выпихнули мешающее искореженное оружие. Вынесли мальчишку и девушку. Оба живы, только нервно вздрагивают и ревут беззвучно. Следом вынесли Абадиева.
– Там ранец должен быть, – с трудом сказал Чичерин, глядя на Умара.
– Под водительским лежит, – добавил Голубев и отвернулся.
Тяжело осознавать, что в живых остались только благодаря товарищам, закрывшим их своими спинами. Анатолий заметил на левой гусенице кровавые ошметки. И начал смеяться.
– Вот вам, суки! – заорал он со смехом. – Вот вам кровавые слезы! Горите в аду, твари!
– Помогите ему! – распорядились сзади.
Нервно смеющегося Голубева подхватили под руки, насильно уложили на носилки и потащили в тыл. Он не увидел, как военврач, осматривая тела, позвал санитаров с носилками, на которые положили капитана, на вторые сержанта, а с носилок, что из бронетранспортера вытащили, убрали одного мертвого бойца, и тоже потащили в тыл. Мальчишку и девушку, укутав плащами, унесли на руках следом.

Глава 12

Старший майор вышел из канцелярии, где он лично получил пакет с документами, доставленный спец-курьером на имя «товарища Андрея», и быстро пошел по коридору. Пакет буквально «жег» руки и подгонял. Судоплатов знал содержание пакета, ибо двенадцать часов назад по спецсвязи кратко доложился Горянников. Он сообщил, что задание выполнено, даже перевыполнено, а подробности прибудут пакетом. Сам задержится минимум на сутки, ибо даже бумага-вездеход не сможет обеспечить надежным транспортом, потому что было жарковато, всё вокруг пеплом в два слоя покрылось. Именно последнее закодированное сообщение всколыхнуло всю особую группу. Жара и пепел – это Феникс. Это фигурант и тетрадь. Но почему два слоя?! Две тетради? Старший майор невольно ускорил шаг, чуть ли не бегом к своему кабинету.
Войдя в предбанник, он увидел Калинина. Всесоюзный староста пил чай, беседуя с сержантом секретарем. Увидев старшего майора, оба вскочили.
– Здравствуйте, – поздоровался Судоплатов, недоумевая, что тут Михаил Иванович делает.
– Здравствуйте, товарищ старший майор, – поздоровался «Калинин» и представился: – Полежаев Михаил Иванович, эксперт-криминалист.
Теперь стало понятно. Судоплатов припомнил имена троих специалистов из МУРа, что представил на подпись капитан Маклярский, но в лицо пока никого не видел. Полежаев был включен в группу как специалист-графолог. И оказывается, он очень похож на всесоюзного старосту, мало того – является его тезкой. Именно Полежаев писал заключение по всем представленным образцам. Образцы – это не копии, а исходники. Сам старший майор заключение прочитать не успел – поспешил в канцелярию, а Ильин и Маклярский, видимо, прочитав заключение, вызвали эксперта для пояснения.
– Хорошо, товарищ Полежаев. Вы уж подождите еще, пока мы с документами разберемся.
– Да-да, я подожду.
– Сержант, – старший майор повернулся к секретарю, – организуй чего перекусить товарищу и нам тоже.
– Есть организовать.
Майор и капитан госбезопасности азартно обсуждали экспертную оценку образцов из тетрадей.
– О чем спор?
– Да вот, Павел Анатольевич, – ответил Ильин, – у эксперта нашего выводы, так сказать, противоречивые.
– То есть? А то я только начал изучать, как в канцелярию пришлось идти.
– По заключению Полежаева, – начал пояснять Ильин, – каждый образец писал один человек, что несомненно. Так же несомненно – писало несколько человек.
– Вот даже как?! – удивился старший майор. – Посмотрим-посмотрим. А что он скажет, когда получит полную информацию по фигурантам?
– Тогда надо еще одну подписку брать, – сказал Ильин, не отрывая взгляда от пакета. – Ну, не томи, открывай!
Судоплатов вскрыл пакет и выложил три опечатанные канцелярские папки. Сорвал печати с верхней и открыл. Внутри оказалась потертая общая тетрадь и несколько вложенных листов с описями. Тетрадью тут же завладел Маклярский и, вместе с Ильиным стал просматривать страницы.
Следующая папка содержала копии стенограмм бесед и допросов. Судоплатов стал их перекладывать, быстро просматривая листы. «Изрядно потрудился Горянников, – думал старший майор, – тут и опрос фигурантов, надо будет почитать, и копии допросных листов диверсантов, бойца, вышедшего из окружения… хм…»
Быстро просмотрев лист с описью, нашел, что надо, открыл третью папку и обнаружил среди трофейных карт и документов конверт с чем-то металлическим внутри. Вытряхнул из него жетон и зольдбух.
– Что там? – капитан и майор отвлеклись от изучения тетради и смотрели на жетон в руках Судоплатова.
– Жетон эс-де. Помните, что в тетради Жукова было?
– Помним, – кивнул Маклярский. – Предъявление жетона снимает все вопросы. Но при некоем условии…
– Так что толку мало, – продолжил Ильин. – У нас спецпометки в удостоверениях, у немцев тоже что-то подобное должно быть. Например – жетоны с группой таких-то номеров действуют только в конкретном месте.
– Ну да, – согласился Маклярский, – у нас сотрудник из ленинградского управления без конкретного документа будет подозрителен… например… в Сталинграде.
– Так, – хлопнул ладонью Судоплатов. – С жетонами и прочим потом разберемся. Что по тетради?
– Подача и расклад информации аналогичен, – ответил Ильин. – На первый взгляд, конечно. Полежаеву покажем?
– Обязательно, – ответил старший майор. – Для начала пусть пояснит свои выводы по первым тетрадям, потом покажем эту, а там посмотрим – стоит полную информацию давать или нет.
Судоплатов снял трубку и сказал:
– Сержант, Полежаева в кабинет пригласи. Да, перекусить тоже неси.
В кабинет зашли муровский эксперт и секретарь с подносом, на котором высились стаканы с чаем, стопки бутербродов и печенья на блюдечках. Сержант поставил поднос и удалился.
– Присаживайтесь, Михаил Иванович. У вас какой основной профиль?
– Криминалистика. Ещё пять лет назад увлекся графологией.
– Михаил Иванович, мы прочитали ваше заключение по всем образцам, – сказал Ильин. – Вы можете пояснить, почему вы сделали такие выводы?
– Понимаете, товарищ майор госбезопасности, – начал пояснение Полежаев. – Выводы основаны на многих факторах, точнее параметрах. Их много. Такие как – угол наклона, форма и размер букв, расстояние между буквами. Учитывается даже размер полей и пробелов, характер нажима. Организация всего листа, как в начале, так и в конце. Это все говорит о характере человека. Даже возраст угадывается.
– И какой возраст определили вы по каждому образцу?
– Первый образец двадцать пять – двадцать восемь. То есть 1913–1916 годов рождения, – предположил эксперт, Судоплатов при этом переглянулся с Ильиным и Маклярским. – Второй 1919 года рождения, плюс-минус год, а третий… – Полежаев на мгновение задумался. – 1898 год рождения, погрешность тоже на год, туда-сюда.
Судоплатов вновь переглянулся с майором и капитаном. Эксперт почти точно угадал возраст фигурантов. И это всего лишь на основе образцов почерка. Но никто и виду не подал.
– Тогда что означает утверждение в заключении, что представленные образцы писали несколько человек.
– Это предположение… – ответил Полежаев. – Я уверен в своем выводе. Несомненно – писал один. Изменение характера почерка в начале – середине – конце в допустимых пределах. Я бы сказал – писали быстро и без долгих перерывов. Изменение характера почерка в конце – это усталость. Объемы-то большие. Хорошая память? Еще при большом объеме весь текст построен логично, вкупе с навыками нового письма. Но характер почерка указывает на малый возраст. В этом и сомнение.
– То есть каждый образец, возможно, писался одним человеком, но под диктовку?
– Нет, я это не утверждаю. Мой вывод основан на нескольких факторах, которые противоречат друг другу.
– Поясните, Михаил Иванович.
– В определении возраста я не сомневаюсь. И тут-то и возникает противоречие, и я уже причину упомянул. – Тут эксперт сделал паузу, посмотрев на сотрудников особой группы. – Грамматика и орфография, товарищи, грамматика и орфография. Плюс большой объем текста со специфическими обозначениями.
– Много ошибок? – спросил Ильин.
– Наоборот – мало! – ответил Полежаев. – Причем очень мало в плане именно орфографических. Например – в родительном и винительном падежах прилагательных и причастий окончания по новым правилам прописаны, запятые в сложных предложениях как подобает проставлены. Аббревиатуры прописаны без точек, сокращения технических обозначений вообще все выполнены правильно!
– Просто грамотные люди писали, – пожал плечами Маклярский.
Ильин промолчал, задумчиво рисуя на чистом листе кракозябры, Судоплатов проследил за вычерчиванием нового завитка над буквой «Ъ» и произнес:
– Декрет о введении нового правописания!
– Именно! – подтвердил эксперт. – Видите ли, я имею косвенное отношение к комиссии по разработке новых правил правописания. И знаю, о чем говорю. Новая орфография и грамматика, несмотря на прогрессивность, вводилась со скрипом. Привычку у преподавателей сразу не изменить, а молодых сразу качественно не обучить. Пришлось перепечатать старые учебники, книги классиков. Что поделать, переходный период затянулся вплоть до тридцать пятого года. Качество среднего образования поднялось на достаточный уровень только к тридцать девятому. Именно на этом основаны мои выводы. Тетрадь номер один и номер два писали молодые люди, учившиеся как раз в переходный период. Относительно второй тетради дополню – молодой человек хорошо знаком с медициной, – сотрудники особой группы вновь переглянулись, что не ускользнуло от внимания Полежаева, – а насчет третьего образца, уверенность втрое – сорок два – сорок три года. Привычку к «ятям», «фитам», «ерам» трудно искоренить, не правда ли?
– Мы же искоренили, – усмехнулся Маклярский.
– Хм, – задумался эксперт. – А у вас какое образование?
– Семь классов школы, – ответил капитан госбезопасности, – профтехшкола, совпартшкола, учился на юридическом, химико-технологическом. Заочно, естественно.
– Вот видите, товарищ капитан, вы все это время учились, – сказал Полежаев и повернулся к Ильину и Судоплатову. – А вот вы, товарищи, какое образование получили?
– Два класса реального училища, курсы политпропагандистов, курсы кавалерийских командиров, – перечислил Ильин.
– Пятилетка и рабфак, – сказал Судоплатов.
– И самообразованием занимались, – дополнил Полежаев.
– А как без него? – усмехнулся старший майор.
– Я к чему спрашивал, – сказал эксперт, – для понимания моих выводов можно маленький эксперимент провести. Диктант на пару предложений.
– А давайте! – воскликнул Ильин.
– Можно, – кивнул Маклярский.
– Воздержусь, – покачал головой Судоплатов. – Двоих, для эксперимента, думаю, хватит, Михаил Иванович?
– Хватит, – кивнул эксперт. – Возьмите листочки и ручки. Карандаш тоже подойдет.
Майор и капитан положили перед собой листы, приготовили карандаши и посмотрели на Полежаева. Тот задумался на мгновение и сказал:
– Вот из Лермонтова отрывок. Пишите.
И размеренно продиктовал:
– Была без радости любовь, разлука будет без печали. Привычка, свыше нам дана: замена счастию она.
Полежаев дождался, когда майор с капитаном допишут продиктованное, и сказал:
– Теперь посмотрим. Передайте листочки.
Просмотрев каждый, эксперт улыбнулся:
– Что ж, с орфографией все в порядке, вот пунктуация хромает. Запятые и двоеточия очень важны, вы их не проставили. А вот в первой и второй тетради они проставлены по всем правилам. Ошибок на весь текст – одна-две. Да, возможно, писавшие получили хорошее образование, особенно про второй образец я уверен. Но, зная общую статистику, сомнительно, малое количество ошибок при таких объемах. Третий же образец особенно выделю, хотя в нем имеются и орфографические ошибки, и пунктуация хромает, но их мало, и они сконцентрированы в самом конце текста, который, судя по почерку, дописывался особо торопливо. Заметьте, писал человек, получивший образование еще до реформы. Есть пара мест с исправленными «ерами». Видите, сколько противоречий выходит.
– Спорно, на мой взгляд.
– Спорно, – согласился Полежаев. – Но я дал заключения, основываясь на собственном опыте и опыте других специалистов.
– А что вы скажете про эту тетрадь? – спросил Судоплатов, вынув толстую тетрадь из папки и подав её Полежаеву.
Эксперт взял тетрадь.
– Интересный экземпляр, – сказал Полежаев, рассматривая обложку, где был изображен Ленин, произносящий речь, и чуть ниже изображение мавзолея, еще деревянного. Ракурс рисунка был неудачный – казалось, вождь вещает с трибуны своего же мавзолея. Про этот казус Михаил Иванович слышал. Вроде бы весь тираж изъяли, но, видимо, небольшую партию успели реализовать. Впрочем, сейчас важно другое – то, что содержит эта тетрадь. Полежаев глянул на оборотную сторону, раскрыл на последней странице.
– Тетрадь московской типографии «Мосо», 1924 года, – сказал эксперт. – Формат дореволюционный. Листы с узкой линейкой. Сшита из двух тетрадей в одну. Боковой обрез блока, очевидно, подравняли, чтобы не выступал. – Он раскрыл тетрадь. – На первой странице инициалы – Куралов Максим Игнатович, чуть ниже «Дневник». Так-так…
Эксперт просмотрел текст и перевернул страницу, пробежался глазами по строчкам. Еще перелистнул, затем, листая стал просматривать странички через одну, добрался до последней.
– Что ж, возраст Куралова Максима Игнатовича тут очевиден – двадцать четыре – двадцать пять. Возраст плюс владение информацией военного плана, также умелая её подача – это однозначно командир в звании лейтенанта. Однако объемы информации… – Полежаев на миг задумался. – Да, лейтенанта. Далее – текст написан химическим карандашом. Почерк на первых двух страницах аккуратный, ровный, угол наклона умеренный, форма и размер букв не меняется, расстояние между буквами и словами среднее. Нажим легкий. Заполнение листа полное. Абзацы выделены. На последующих страницах наблюдается растягивание почерка. Имеются исправления. Косой прочерк наискось листа, будто кто-то под руку толкнул. И с каждой страничкой характер почерка меняется, пробелы по размеру скачут, переносов порой не сделано – буквы просто ужимались в размерах. К концу текста организация листа никакая. Характер нажима тоже скачет. Судя по царапинам и прорывам, карандаш часто правился – видимо, торопился записать. Вообще, такое впечатление, что Максим Куралов писал не просто второпях, а еще ему мешали писать. Особенно это заметно на последних страницах. Могу точно сказать – новые правила правописания этот молодой человек усвоил хорошо, так как ошибок в орфографии и пунктуации я пока не нашел. Но это на основании просмотренных страниц. Надо тщательнее изучить каждую страничку. Пока всё.
Судоплатов, пока эксперт выражал свое мнение по тетради, задумчиво крутил карандаш. Майор и капитан слушали Полежаева внимательно. Первичную информацию по фигуранту все успели прочитать. Теперь частично её подтверждал специалист-графолог. Как он закончил, сотрудники особой группы переглянулись, кивнули, и старший майор сказал:
– Вот что, товарищ Полежаев, давайте-ка теперь вы займетесь правописанием.
Ильин поставил перед экспертом чернильницу с перьевой ручкой, а Маклярский бланк.
– Что, опять? – удивился эксперт. – Так давал подписку уже!
– Вы, Михаил Иванович, – сказал старший майор, – были допущены к работе в особой группе частично. Вы очень точно определили возраст фигурантов по их почерку. Заметили нестыковки. Всего лишь на основе анализа почерка. И мы решили дать вам всю информацию. Прошу принять во внимание – к ней имеют допуск всего пятнадцать человек. Так что пишите и за работу. Возможно, ваша помощь поможет пролить свет на некоторые трудные вопросы, на которые мы ответов пока не нашли.
Впечатленный Полежаев принялся заполнять бланк. Как только он поставил свою подпись, перед ним положили несколько листов, а бланк забрал Маклярский.
– Перед вами, Михаил Иванович, данные по фигурантам. Вы очень точно определили их возраст и образование. И с этой тетрадью с ходу угадали. Почитайте, а мы пока перекусим. Чай остывает.
Эксперт принялся изучать документы. Мимика его стала меняться, от задумчивости к удивлению. По прочтению первого листа Полежаев вернулся к началу, нашел нужный абзац, перечитал, недоуменно посмотрел на сотрудников особой группы, но промолчал и принялся просматривать следующий лист. Вновь вскинутые в удивлении брови. По прочтению Полежаев поднял предыдущий лист, будто что-то проверяя, и занялся следующим документом.
Сотрудники особой группы, быстро перекусив, тоже занялись изучением тетради, опросных листов и рапортов, переданных пакетом капитаном Горянниковым. И между делом наблюдали за экспертом. В представленных ему документах были подробные сведения о каждом фигуранте, начиная от родителей и даты рождения до его гибели. Проставленной датой передачи тетради, и краткая выжимка переданных ими сведений. Тоже с датами. И Полежаев несоответствие с ними заметил, удивился, естественно, но продолжал изучать представленные документы.
Тем временем Ильин просматривал допросные листы, Маклярский листал тетрадь, выписывая что-то из нее на лист, Судоплатов же читал подробный отчет капитана, где он отчитывался о выполнении задачи. А в дополнении шло основное – о немецких диверсантах, бойце, что из окружения с немецким жетоном вышел, а главное, о случае в энском полку, где практически с боем перешли фронт двое. Краткое описание событий с конфликтом, раздутым политработником. И внезапное выяснение причастности двух вышедших бойцов к объекту «Феникс», который в других документах проходил как объект «Пепел». На последующем листе была изложена информация о фигурантах.
«Сержант Горохов Михаил Савельевич, 1914 года рождения. Сержант. Красноармейская книжка выдана в 1939 году. Проходил службу в саперной роте шестьдесят четвертой стрелковой дивизии. Дислокация – Новоград-Волынский УР. Информация частично подтверждена. Контакт с объектом „Пепел“ левый фланг Новоград-Волынского УРа. Контакт полный. Опросные листы № 8-14».
Судоплатов отметил на своем листе – сделать запрос по месту службы сержанта Горохова.
«Бесхребетный Семен Михайлович, 1915 года рождения. Красноармейская книжка выдана в 1939 году. Проходил службу в семнадцатом стрелковом полку. Контакт с объектом „Пепел“ – деревня Розничи, близ Воложина. Контакт устный. Опросные листы № 15–25».
Старший майор задумался – вот он какой второй слой. Устный контакт, значит! Должно быть что-то весомое. Посмотрим. Далее Горянников писал, что за Бесхребетного Семена Михайловича ручается. Так как знает его с пятнадцати лет.
Далее было написано: «В 1930 году отца Семена, Бесхребетного Михаила Панкратовича осудили по пятьдесят девятой и семьдесят третьей статьям и выслали в Тагил. В 1935-м в Тагильское управление пришел запрос по делу Бесхребетных. Был пересмотр по вновь открытым обстоятельствам – сотрудники ЧК, что вели дело, были арестованы за вредительство – оговоры, подлог, превышение служебного положения».
Судоплатов припомнил множество подобных дел – сотрудники, чтобы перевыполнить план, стряпали дела как горячие пирожки. Что очень вредило нормальной оперативной работе.
Старший майор вздохнул, взглянул на Полежаева. Тот, отложив листы, задумчиво смотрел на них. Отвлекать эксперта от размышлений Павел Анатольевич не стал. Вернулся к рапорту.
«С 1931 года Бесхребетный Семен Михайлович промысловик 17-й охот-артели. Передовик. Следопыт. Физически развит. Хорошо владеет холодным оружием и приемами рукопашного боя. Активно помогал в выслеживании бежавших преступников и в поиске банд. Лично принимал участие в задержаниях. Неоднократно поощрялся за помощь органам. Но из-за неснятой судимости отца в штат зачислен не был. Призван в РККА в 1938 году. В 1940 году присвоено звание – сержант. В апреле 1941 года по инициативе политрука Мануилова на почве личной неприязни, преступной халатности, игнорированием спецпометок в личном деле, был разжалован в красноармейцы. Мануилов вину признал. Допросные листы Мануилова № 35–51.
Рекомендую Бесхребетного Семена Михайловича использовать как специалиста в обучении бойцов особой группы».
Судоплатов дописал на листе – Бесхребетный Семен Михайлович и поставил знак вопроса. Проверить обоих труда не составит, но что Горохов, что Бесхребетный, неделю по лесам в одиночку. Капитан Горянников за Бесхребетного поручился. А за Горохова?
Проверять их и проверять.
– А боец-то неплох! – произнес Ильин. – Если не привирает, то я его в группу взял бы.
– Это ты про кого? – отвлекся Судоплатов.
– Про Бесхребетного, – ответил майор.
Оказалось, что он передал тетрадь Маклярскому и стал изучать стенограммы допросов.
– Считаешь, подойдет?
– Считаю, Павел Анатольевич, считаю. Для задачи нужны подготовленные бойцы, хорошо владеющие немецким языком. А где таких взять? Если берлинский акцент, но внешне сдохлик, что ветром шатает, или наоборот, мышц гора, а он не то что по-немецки, по-русски связать пару слов не может. С такими, как Бесхребетный проще – подготовка на уровне и повоевать успел. Под обстрелом не растеряется и не струсит, коли с ножом против четверых вышел. Это многого стоит. А немецкий язык можно подтянуть хотя бы до минимума.
– Что ж, разумно, – согласился Судоплатов. – А Горохов что?
– Стенограмму допроса Горохова пока не читал, но судя по ответам Бесхребетного, тоже взял бы. Я тут прикинул – оба по паре сотен километров пёхом отмахали. И духом не упали, и тетрадь доставили. Хотя… – Ильин покачал головой, – проверять их тщательно придется. Ту же боевую подготовку обоих стоит обязательно проверить.
– Вот и забирай их и проверяй. Не сегодня, так завтра прибудет Горянников с ними. Так ты его встреть, бойцов к себе в Балашиху сразу отправляй. Нечего их в управлении светить. Если надо, оперативники с ними на базе поработают. За Бесхребетного, кстати, капитан поручился. Вот тут, прочитай.
Старший майор передал рапорт Горянникова. В этот момент поднялся Полежаев.
– Я все обдумал, – сказал он.
– Готовы изложить свое мнение? – спросил Павел Анатольевич.
Ильин и Маклярский отложили документы и взглянули на Полежаева.
– Готов, – кивнул эксперт. – Но начну с фактов. Итак, что имеем – первое – время и дату передачи тетрадей. В каждой подробное описание действий противника на несколько дней вперед. Странная прозорливость, если учесть время написания, то есть еще сутки плюсом. Я так понял, немцы действовали, как описано в тетради?
– Да, – подтвердил Судоплатов.
– Далее, – продолжил Михаил Иванович, – второе – каждая тетрадь написана разными людьми, но информация в них одинаковая, с небольшой разницей в уточнениях. Причем передача тетрадей случилась в разных местах. Так, товарищи?
– От трехсот до тысячи километров между точками, – подтвердил Маклярский.
– Третье, – Полежаев загнул три пальца, – текст написан грамотно. И на это не обратили бы внимания, если бы не знать, какое образование каждый получил. Тут еще надо провести исследования пунктуации. Некоторые правки в правилах вносили совсем недавно. Например – в написании аббревиатур отменили точки.
Маклярский раскрыл тетрадь, пролистнул пару листов, нашел искомое и подтвердил:
– Точек в аббревиатурах нет.
– Четвертое, – продолжил Михаил Иванович, – объемные тексты намекают на доступ к множеству специфических источников информации, что крайне сомнительно, и очень хорошую память, что вполне допустимо.
– Пятое… кхм… простите, – эксперт прокашлялся, глотнул холодного чая и продолжил: – Текст академический, объемный, с множеством армейских терминов, фамилий немецких командиров, особенно обозначений немецких подразделений и техники. Я не силен в языке и пунктуации немецкого языка, но думаю – ни один фигурант в аббревиатурах и сокращениях не ошибся.
Полежаев допил чай.
– Вывод на основе перечисленных фактов видится мне таким – каждый фигурант или тот, кто предоставил информацию для записи, не только владеет полной информацией о составе и количестве сил немцев, но и абсолютно точно знает сценарий развития событий на фронтах на несколько дней вперед. Причем с учетом вероятных… форс-мажоров.
Полежаев сделал паузу. Сотрудники особой группы переглянулись, но промолчали, ожидая продолжения.
– Кто может владеть такой полной информацией? Штабист, уровня Генерального штаба? С точным знанием будущих событий? – эксперт интонацией выделил два последних слова. – Это я объяснить могу только гениальностью всех фигурантов или чертовщиной.
Сотрудники особой группы усмехнулись.
– Мы тоже пришли к этому мнению, – пояснил Судоплатов. – Впору начать гадать на кофейной гуще. Хорошо, Михаил Иванович, ваше мнение, хоть не прояснило загадку тетрадей, но добавило факторов для поиска решения.
– Я бы копал по вопросам доступа к штабной информации и точного прогноза событий…
Зазвонил телефон, прерывая эксперта. Старший майор поднял трубку.
– Судоплатов у аппарата, – представился он.
С минуту Павел Анатольевич слушал спокойно, затем резко сказал в трубку:
– Обеспечить надежную охрану и медицинскую помощь. Как прооперируют, организовать доставку в Москву. Да, всех! Охранять как зеницу ока! Выполнять!
– Группа Лукина объявилась! – сообщил старший майор, положив трубку. – Вышли из немецкого тыла на стыке западного фронта. С боем. Лукин ранен. Легко, но потерял много крови. С ним два фигуранта-контактера и тетрадь. Оба тоже с тяжелыми ранениями. Подробности только устно.
– Мать твою за ногу! – изумился Ильин.
– Михаил Борисович, поезжай на место. Проверь охрану. Документы по «Пеплу» изыми и доставь сюда. Вы, Михаил Иванович, анализ тетрадей продолжайте, может, еще что накопаете. Всё, товарищи, за дело!..

* * *

Эксперты из МУРа копали, обложившись справочниками и документацией. Полежаев, получив оригинал последней тетради, задал направление поисков, и теперь троица работала одновременно со всеми тетрадями, анализируя и раскладывая информацию по полочкам, не забывая отмечать соответствия и различия на специально доставленной большой школьной доске. Уже уверенно выделялись два доказанных факта.
Первый факт – все тетради написаны по единому шаблону. Михаил Иванович дал обоснованное заключение по этому поводу. Причем отметил непривычно последовательный стиль подачи информации во всех тетрадях. Перечисление фамилий командующих, подразделений, техники, как под копирку.
Второй факт – безусловно, тетради написаны разными людьми, получившими хорошее образование. И не одно. Предположительно медицинское, технологическое, филологическое и, конечно же, военное.
Выделили различия. В основном тексте отличалось описание действий противника на конкретном участке, то есть в местах передачи тетрадей. Однако были и другие. В самом конце текста.
В первой тетради – на последнем листе записаны признаки подделки документов и сведения о батальоне «Брандербург-80», а следом несколько цифровых рядов. Насчет цифр предположений было два – это какой-то код или дата. Над раскодировкой работают другие специалисты, пока результатов нет. Если цифровой ряд означает дату, то выходит, что указывается на какое-то событие в будущем. Какое? Можно только гадать.
Во второй тетради в самом конце находилась технологическая карта для производства лекарства. Маклярский упомянул, что эта информация была передана в Московский медицинский институт. Там провели опыты. Вроде бы получен хороший результат, и теперь готовят запуск производства. Три эксперта по очереди просмотрели технологическую карту, ничего из содержания не поняли, но отметили, что – несомненно написано человеком молодым, но компетентным, что доказывает предположение о полученном образовании.
Третья тетрадь имела рекомендации по улучшению ПВО города Горький, что очень смутило муровцев. Неужели немцы могут долететь до родного города великого пролетарского писателя и бомбить его? Еще в тетради отсутствовали два листа, если по нумерации судить. Значит, что-то очень важное и секретное, что эксперты, даже с особым допуском, знать никаким образом не должны. Впрочем, для анализа текста достаточно.
В четвертой тетради на отдельном листе написано «125 граммов», а ниже странный рецепт:

57 % обойной муки, 
27 % – овсяной муки, 
10 % – подсолнечного жмыха, 
3 % – соли, 
3 % – солода .

– Хлеб, что ли? – предположил Иванов. – И что за обойная мука такая?
– Обойная мука – это мука грубого помола, – пояснил Неделин. – Вместе со всем. Отрубями и прочим. Смотри – тут и овсяная мука, и жмых подсолнечника.
– И как такой хлеб есть?
– Я в тридцатых в Самару по делам служебным ездил, так там такой хлеб пекли, только без жмыха и солода. И ничего, ели.
– Это когда в Поволжье голод был?
– Именно, – кивнул Неделин.
– Тогда что означают эти 125 граммов?
– Это норма… в день.
Оба эксперта уставились на Полежаева.
– Да ну! – не поверил Иванов. – Михаил Иванович, какая это норма? Даже позавтракать мало.
– Или мы чего-то не знаем? – спросил Неделин.
Полежаев не знал, что ответить. Дополнительную подписку коллеги не давали. Документов, с коими ознакомился он, не читали. Эти документы натолкнули на одну мысль. Невероятную.
Случилось как-то прочитать книжку «Приключения янки при дворе короля Артура». Прочитал и забыл. А тут вспомнилось. Если кто-то дает очень точный прогноз действий не просто на несколько дней вперед, а на неделю, то этот кто-то точно знает, что будет. И это не аналитическое предвидение событий, не гадание ни на чем, даже не спиритический сеанс с опросом духов наполеонов всяких. Это точное знание будущего. Феникс знает будущее. Все, что он передал, простая статистика.
И все цифровые ряды – даты, это несомненно. Все тетради – предупреждение, подсказка. Чтобы что-то предотвратить. Чтобы не случилось беды. Вон, чуть ниже странного рецепта дописано: Во имя мира и счастья на советской земле, во имя светлого будущего нашей Родины! 090545. Феникс .
090545 – цифровой ряд, который записан последним в первой тетради, и это не код, это дата. Девятое мая тысяча девятьсот сорок пятого года. Прямое указание на день Победы. День, который случится через четыре года, если… – от большого срока Полежаеву стало дурно, – если ничего не предпринять. Если проигнорировать, то 125 граммов хлеба, испеченного из отрубей и жмыха, с солодом и с малым добавлением муки, станет нормой в день. Страшно подумать, сколько советских людей будет от голода умирать. Полежаев покосился на карту, что висела на противоположной стене. На ней была нанесена обстановка на фронтах за вчерашний день. Тут не надо быть гениальным стратегом, чтобы понять – где случится этот голод…
Коллеги смотрели на Михаила Ивановича, ожидая ответа, и он решил пока свою невероятную версию придержать. Для обоснования необходимо собрать больше фактов. Иначе примут за сумасшедшего.
– Это норма в день, товарищи, – сказал Полежаев. – Как версия. И да, Сергей Геннадьевич, мы многого пока не знаем. Я попрошу товарищей из особой группы ознакомить, по крайней мере меня, с иными документами и лицами, их доставившими. А пока давайте изучим тетрадь лейтенанта Петрова.
Изучая этот документ, эксперты уже не удивлялись. Только констатировали – тот же шаблон, сложносоставные предложения, специфические слова и полное отсутствие каких-либо ошибок. Лейтенант Петров получил хорошее образование? Сомнительно. И стенограмма беседы с лейтенантом госбезопасности Чичериным, который был другом Петрову, подтверждает это предположение. По утверждению Чичерина, Петров успеваемостью не блистал. Почерк у него был вполне читабельный, но ошибок делал – море. Тетрадь безусловно написана им. Хорошо бы лично побеседовать с лейтенантом, так как никакой заранее приготовленный опросник не способен объять все возможные вопросы.
На последних страницах, так же как в тетради Резеды, имелись сведения о батальоне «Брандербург-80», но более подробно. С фамилиями вплоть до командиров подразделений.
В самом конце отдельно было записано: Наша задача не умирать за свою родину, а так сражаться с врагом, чтобы он умирал за свою родину! 
– Погодите, – произнес Неделин, – я эту фразу совсем недавно встречал где-то.
– Да-да, – подтвердил Иванов, – я тоже читал. В какой-то из газет.
Полежаев задумался. Он тоже любит газеты читать, только последние недели нет времени, лишь сводку прослушать внимательно. А фраза необычная, можно сказать – опасная. Её нужно говорить быстро, на выдохе, и всю. Иначе звучит пораженчески. Хотя… если напечатали в газете, то…
– Вспомнил! – подскочил Иванов. – Это речь бригадного комиссара Попеля Николая Кирилловича. Её в газетах «Красная Звезда» и «Сталинское знамя» напечатали.
– Попель, говоришь? – переспросил Полежаев. – Слышал-слышал. Его же к Герою представили. По радио передавали вчера.

Глава 13

Госпиталь, что находился недалеко от районного центра, был когда-то чьим-то поместьем. После революции тут много чего размещалось, но в последние мирные годы усадьбу переориентировали в дом отдыха. Дополнительно построили несколько корпусов, обустроили аллеи, фигурно постригли кусты акации вдоль аллеи, очистили пруды вокруг. В первые дни войны в доме отдыха разместили военный госпиталь…
Густые кусты акации и разлапистые липы вдоль аллеи создавали уютную атмосферу. Гравийная утрамбованная дорожка трехметровой ширины огибала госпитальные корпуса. Многочисленные лавочки, что стояли обочь, были не заняты. Немногие из ранбольных после обеда вышли на прогулку. Чичерин брел по аллее, не собираясь присаживаться. Успел уже и насидеться, и належаться, как говорится – всласть. Хотелось погулять-побродить, а думать на ходу уже как-то привык за время шатания по немецким тылам.
Дышалось легко, хотя воздух не такой, как в лесу, зато не душная госпитальная палата, где устоявшийся запах необходимо долго выветривать. Только маленькой форточкой проветрить проблемно, надо все створы раскрыть. Для этого придется освободить палату, а куда из нее ранбольных деть? Их в госпитале и так сверх нормы.
Для уцелевших в прорыве через фронт выделили целую палату. Можно представить, что это стоило для руководства госпиталя. Их просто в приказном порядке перед фактом поставили. И операции потребовали провести вне очередности. Все это породило слухи как среди персонала, так у пациентов. Приставленная охрана в виде сержанта госбезопасности только утвердила эти слухи. Но охрана была больше для присмотра за нежелательными контактами, как выразился товарищ из Москвы. Еще хотели выделить индивидуальную сиделку для присмотра за фигурантами, особенно за одним, что тоже вылилось в недолгие препирательства, но вопрос был решен.
Запрета на прогулки не положили, и двое ходячих часто выходили подышать-побродить по аллее. Сегодня Анатолий от прогулки после обеда отказался и лег подремать, а Чичерин отправился дышать свежим воздухом и размышлять.
Легкий ветерок и солнечные лучики, прорывающиеся сквозь разлапистые липы, тишина. Ни взрывов, ни стрельбы – от фронта далеко. Лечись, отдыхай, отсыпайся. Но до отдыха ли? Проблемы никуда не делись, только размножились. К вопросу об источнике информации, от которого отталкивался Витька, добавилась прорва вопросов. Если в начале были какие-то мысли, то беседа с особистом фронта, а следом с прибывшим из Москвы представителем особой группы только подлила масла в огонь. Юрий перестал что-либо понимать – образовался жуткий сумбур в голове. Хотелось спокойно подумать и, наконец, разложить события и факты по полочкам, а потом уже анализировать. Может, тогда станет яснее?
Итак, имеется тетрадь, написанная Виктором Петровым практически за сутки. Не выходя из расположения. Никуда не отлучаясь. Никакой литературы у него не имелось. Объемность и подробность информации по фактам, которые Витька не знал и не мог знать, вдруг отразились в записях без единой ошибки. Что невероятно – грамотностью Петров не блистал. Юрий еще по школе помнил: физкультура – труд всегда «отлично», гуманитарка – «хорошо», математика – русский язык – «удовлетворительно». Про немецкий язык и вовсе не говоря. Он пытался помочь другу учить язык, но не впрок. И вдруг – озарение? Или вдохновение? С чего бы? Откуда Витька это взял?
Шпион? Чушь! Что может знать простой взводный? Ан нет, знает, как выяснилось. Только сведения касаются отнюдь не Красной армии, а наоборот, содержат данные о противнике. Причем подробные…
И последующие действия друга тоже заставляют задуматься. Петров посетил связистов, минут на десять, не больше. Время на один разговор, максимум два, при везении. Со спецномером никакой связист без приказа не соединит. Так куда Витька звонил? Пытался что-то кому-то сообщить или что-то выяснял? Тогда почему не сообщил ему, когда в отдел заскочил? Просто сунул тетрадь, сказал пару слов и убежал. А он прочитал несколько страниц и, поняв, что это очень важно, кинулся выяснять – куда направился его друг. И выяснил – Петров вместе со своим взводом выехал к мосту… самовольно.
С определением источника Витькиного «вдохновения» была засада. На ум ничего не приходило. Ни в лесу, пока по немецким тылам шатались, ни сейчас. Кроме того, стало известно, что такая тетрадка не одна. К такому выводу лейтенант пришел, исходя из бесед с представителем особой группы. Капитан ни слова не обмолвился о них, но череда специфических вопросов и уточнений говорила сама за себя. Капитан, кстати, очень воспрял, когда узнал, что Чичерин в совершенстве владеет немецким языком. Посоветовал отдохнуть и набираться сил. Вскоре всю вышедшую группу эвакуируют в Москву.
Чичерин добрел до пруда. Тут аллея плавно огибала крайний корпус госпиталя. У открытого служебного входа стояла пара телег, на которые как раз выносили тела умерших. Лейтенант тяжело вздохнул. Мысли вернулись к погибшим товарищам. Стало тяжело на душе. Даже погано.
Добредя до лавочки, Чичерин присел и прикрыл глаза.
Наша задача не умирать за свою родину, а так сражаться с врагом, чтобы он умирал за свою родину! Так было в тетради написано. И правильно написано. И Чичерин подумал, что можно фразу дополнить: а если придется принять смерть, то так, чтоб врагам тошно стало!
А ведь стало. Витька заряд подорвал. Танку вместе с экипажем хана. Группа при отходе немецких диверсантов на ноль помножила. И при прорыве немцы кровавыми слезами умылись.
Местный особист поведал результаты боя – при прорыве группа уничтожила два противотанковых орудия и до взвода противника. Это что визуально заметить успели. Еще благодаря группе были вскрыты все огневые рубежи и нанесен артиллерийский удар, вследствие которого потери у немцев приумножились. Так что готовьте, мол, дырочки на гимнастерках. Награды обязательно последуют.
Дырочек даже готовить не надо. Немцы их много наделали. Ордена – это хорошо, но в них ли дело?
– Братишка, закурить не найдется?
Чичерин вынырнул из раздумий и повернулся к ранбольному, с забинтованной от колена до бедра правой ногой и левой рукой. Он опирался на костыль и с надеждой смотрел на Юрия.
– Не курю, извини, – развел руками он.
– Эх ты ж, незадача… – расстроился ранбольной.
Он тяжело вздохнул и опустился на лавку рядом с Чичериным. Бережно пристроил раненую ногу, прислонил костыль и протянул руку.
– Иван Зайцев, – представился он. – Второй стрелковый.
– Юрий Чичерин, – пожал руку лейтенант.
Распространяться о месте службы он не стал. Пусть думает что хочет. Форма аккуратно сложена и хранится в палате, а гулять в больничном халате вышел. Под халатом исподнее. Руки, ноги, тело – ни царапины, лишь повязка на голове. Бинтов на нее не пожалели. На царапину. Пуля впритирку прошла, содрала кожу и все. Ну, отключился на мгновение, ну, мутило потом слегка, зачем такую чалму накручивать? И вообще, по сравнению с остальными, он меньше всех ранений получил. Фингал справа не считается – это пулеметом приложило, когда позади бронетранспортера снаряд разорвался. Этот же MG, упав поперек, обжег шею Голубеву до волдырей. Еще Анатолию прилетело в плечо, чирком и по макушке задело. Тоже с чалмой на голове ходит.
Лукин получил несколько легких ранений, но крови много потерял. Лежит в особой палате для комсостава. Чичерина тоже хотели к нему поместить, но он попросил с бойцами оставить, так сказать для пригляда.
Лейтенант очень обрадовался, увидев в палате Степаненко. Забинтованный с головы до пояса. Сержант был без сознания и странно сипел, через стальную трубочку на шее, которую нельзя было закрывать, и закрепленная за ними медсестра постоянно её проверяла.
Каково было удивление Чичерина, когда он узнал, что в палату к Лукину положили того бойца, что на носилках группа капитана несла. Вот ведь судьба – госпиталь, эвакуация, больше похожая на побег, долгий путь по лесам и болотам, прорыв через фронт. Весь путь без сознания. Бедняга Маврищев принял на себя все пули и осколки, что пробивали тонкую броню «ганомага».
А потом в их палату принесли Абадиева. И Чичерин заплакал. От облегчения и радости. Жив, чертяка! Несмотря ни на что! На спине Умара не было живого места. Он, как и Маврищев, принял на себя, все, что летело справа, закрывая маленького Мишу и Марию. Оба, кстати, целые и невредимые. Мишу в тыл увезли, в детский дом определили, а Маша как член группы теперь сиделкой у Лукина и своего «благоверного».
– Охо-хо…
Чичерин покосился на соседа по лавке. Никак горем своим делиться начнет, и не ошибся.
– Намедни хотели ногу отнять, – вздохнул тот тяжко. – Не дал. Режьте, грю, мясо, а ногу не отымайте.
Как же без ноги-то? А они мне – коли жить хочешь – терпи, и хлоп ватку с эфиром под нос. Всё, мыслю, прощевай, нога.
– И что? – Юрий покосился на бедолагу. – Нога-то на месте.
Ранбольной конечно же приукрасил, как большинство ранбольных, что рассказывали о своих болячках. Операция была неделю назад, не меньше, иначе не ковылял бы так резво по аллее. И да, тема ранений самая популярная среди ранбольных. Но скоро сменится – и про тяжелые бои поведает, и про всякие случаи расскажет. Не первый такой собеседник, что хочет душевные терзания свои излить.
Чичерин слушал болтовню ранбольных спокойно. Терпеливо внимая гореизлияниям. Еще на курсах их учили – говорят по собственной воле, не прерывайте, слушайте внимательно, запоминайте, сопоставляйте факты, анализируйте. Сочувствуйте, соглашайтесь. Надо что-то узнать конкретнее – задавайте наводящие вопросы. Подталкивайте к нужной теме мягко, непринужденно. На допросах будьте беспристрастны, давить не надо. Сведения, полученные под страхом или пытками, приведут к оговору или взятию чужой вины на себя, лишь бы все это прекратилось. А результат будет нулевой. Тут не допрос, но все же…
– За то спасибо военврачу, – сообщил радостно Зайцев. – Много лет жизни ему! Не стал ногу отрезать. Взял да какую-то хитрую операцию сделал. Но вот ведь курьез – военврач-то немец!
– Неужели! – в деланном удивлении поднял брови Юрий.
– Точно те говорю! Имя-то у него – Карл, а по батюшке – Генрихович.
– И что? – прищурился Чичерин.
– Как что! – воскликнул Зайцев. – С немцами же воюем.
– С немцами, – согласился лейтенант. – Но военврач наш, советский человек. Он наши жизни спасает. Сутками операции делает. Сколько уже бойцов с того света вытащил! Тебе вон, ногу сохранил. А ты – немец…
– Эт-то да… – и говорливый ранбольной задумчиво умолк.
Про Маевского поведал капитан госбезопасности Маклярский. Конкретно ничего не сказал, только что военврач будет эвакуирован в Москву вместе с группой, и лейтенант решил, что Маевский имеет какое-то отношение к Фениксу. Возможно, он ошибается и причина в другом. Как же мало фактов для размышлений! Скорей бы вернуться в строй. Надоело ничего не делать.
Шумели под ветром кроны лип. Плясали вокруг солнечные лучики, прорывающиеся сквозь листву. Где-то заиграла гармонь. И гуляющие ранбольные потянулись поближе к гармонисту. Хоть какое-то развлечение. Юрий посмотрел в ту сторону. Вздохнул. Отец тоже на гармони играл, а он не смог научиться – ноты и звуки для него что темный лес. Даже петь не умел…
– Тут молва идет, – начал говорить Зайцев. – Про тех, что в особой палате лежат, где охрану приставили…
Чичерин уже много разговоров про то слышал. Разное говорят. Что пойманных немецких шпионов тут лечат, или что наши разведчики с важными сведениями через фронт прорвались, а сведения наиважнейшие, поэтому и охраняют.
Вот последнее настораживало и злило. Секрет особой государственной важности называется. И ведь запретить такие разговоры – значит только подтвердить. Надо с местным особистом переговорить. Пусть иной слух пустит, опровергающий. А о прорвавшейся через фронт группе добавит несуразностей, чтоб свести все к простой небылице.
– Браток, табачка не найдется? – спросил Зайцев ковыляющего мимо ранбольного.
Тот отрицательно помотал головой. Иван тяжело вздохнул и вновь тему сменил:
– А бои-то были тяжелые! Ребят полегло – мама не горюй! Немец и из пушек бьет, и с самолетов бомбы кидает. Жуть! Где небо, где земля – непонятно. Вот осколком мне и вдарило. Боль адская! А немец прет! Наши ураганный огонь открыли. Думал – все, отбегался…
Юрий невольно вспомнил прорыв. Только мыслей о смерти вовсе не было. А страх да, был, только не до боязни было. Упорно шли к цели. И дошли! Может, в этом причина? Если есть цель, то и бояться некогда?
– А вот слышал – баяли, что на юго-западном немцам так дали прикурить, что немчура драпала, бросая технику, – вновь сменил тему Зайцев. – Тьму танков у немцев пожгли! Не вру! В сводке передавали – до пятисот брошенной техники насчитали!
Чичерин согласно кивнул – были такие разговоры. Саму сводку не слышал – когда передавали, группа еще по немецким тылам шла. И судя по разговорам, разгромили чуть ли не всю танковую армию немцев. Правда и своих машин много потеряли, но победа явная и очень нужная. Вон как Зайцев воспарил, рассказывая. И другие тоже радостно это приняли.
– А ведь могут! – продолжал тем временем Зайцев. – Знали, куда и как ударить! Наверняка все знали, раз разнесли немцев в пух и прах! Я вот все думал – вот бы взять, да вернуться в двадцать второе. Рассказать все товарищу Сталину, чтобы врага встретить стальной стеной, стальной лавиной…
Чичерин недоуменно посмотрел на Зайцева.
– А что? – сказал тот. – Плохо, что ли, было б? Сунулся немец, а ему ка-ак…
Иван еще что-то говорил, но Чичерин углубился в свои мысли. А ведь Зайцев в своем наивном предположении дает версию. Пусть невероятную, но все же…
– А никакой пощады тварям! – прервал размышления Зайцев. – Чего удумали, гады! План «Ост» выдумали.
– Чего?! – подпрыгнул от неожиданности Чичерин.
Это было в тетради. План «Ост» кратко. Эти страницы Юрий просмотрел бегло, запомнил и отложил, как пока несущественное. И тут на тебе – среди слухов появилось…
– Как чего? Не слышал разве? Фашисты решили нас всех уничтожить. С утра в газете прочитали. Все как есть рассказано!
Интересная новость. В палату газеты приносили. И «Известия», и «Правда», бывали «Красное знамя» и «На боевом посту». Прочитывались несколько раз от и до. Чуть ли не наизусть заучивали. Вот свежих номеров с утра не было.
– В какой газете? – уточнил лейтенант.
– В «Известиях». Номер не помню, но вчерашняя. На всю вторую страницу статья.
Чичерин задумался – эту информацию из тетради он считал секретной. Но её напечатали в газетах, значит, посчитали разумной необходимостью. Если подумать – правильно. Люди должны знать, что фашисты приготовили для советского народа. Кроме того, это подтверждение, что послание Феникса не единственное. Не зря капитан госбезопасности Маклярский уточнял по тетради.
Их несколько, и в каждой сведения с «прогнозом».
Мысли вновь вернулись к другу. А ведь он точно знал. В будущее заглянул? Сон приснился… вещий? В это Юрий никогда не верил. Ни в сны, ни в гадания. Было такое поповское слово – мракобесие. Как раз подходит. Но как кроме чертовщины это объяснить?
Сон ли, гадание ли, но факт остается фактом – Витька знал!
Чичерин вздохнул и вдруг заметил, что Зайцев напрягся. А причина проста – по аллее шел местный особист – сержант госбезопасности Коломоец. Сержант подошел к лавочке и козырнул:
– Товарищ лейтенант госбезопасности, через пару часов будут машины. – На дорожку грохнулся костыль. – Вам следует сделать перевязку и переодеться.
– Хорошо, иду, – поднялся Чичерин.
Зайцев застыл соляным столбом. С лица хоть картину пиши «Не болтай!».
Лейтенант усмехнулся, поднял упавший костыль, вложил его в руку Ивана, повернулся к особисту:
– Сержант, у тебя закурить не найдется?
– Найдется, товарищ лейтенант, – ответил Коломоец и, вынув пачку «Казбека», протянул Чичерину.
Тот вытянул пару папирос и сунул Зайцеву. Заметил прищуренный взгляд особиста.
– Держи, страдалец, покури. И подумай, – сказал лейтенант, постучав пальцем по голове.
– Сержант, ты свежие газеты читал? – спросил Чичерин, когда они шли по аллее к центральному корпусу госпиталя.
– Вы про план «Ост»? – уточнил Коломоец. – Читал. Фашистские людоеды, другого не скажешь.
– Ты «Известия» со статьей добудь, ладно?
– Могу «Звезду» принести, там тоже статья есть.
– Можно и «Звезду». И еще, – Чичерин жестом указал за спину, – вот таких оболтусов особо не прессуй.
– Этим пусть политруки занимаются, – сказал Коломоец, – иных забот полон рот. Эссесов много привезли. То есть самострелов-леворучечников.
– А чего в санбатах?
– Санбаты не справляются, сразу в тыл везут. А фельдшера на передке или не замечают, или не хотят замечать. Хотя раз записку сопроводительную передали, а там пояснение – «голосовал на выборы в Верховный Совет». – Сержант усмехнулся. – Значит, высунул руку из окопа и ждал, пока немец её прострелит. Почему леворучечники? Так все левую руку выставляют. А у самострельщиков вокруг раны характерные ожоги и следы пороховых газов. Есть и оригиналы – стреляют через доску, тряпку или кусок хлеба. Но все равно попадаются.
Аллею перегородила толпа ранбольных, что собралась вокруг лавочки с гармонистом. Достаточно большая, будто все находящиеся на излечении вышли послушать музыку. Там же стояли молодые санитарки. Некоторые из них поддерживали ранбольных, что, несмотря на слабость и покалеченные конечности, ковыляли на костылях поближе к музыканту. Лейтенант с сержантом проходить через эту толпу не стали, пошли в обход по газону вокруг лип и акаций. Невольно прислушивались к переливам гармони. У гармониста голос сильный, звучный. Ему бы марши петь, а он лирику играет. По аллее разливалась мелодия «Утомленного солнца», но гармонист выводил иное:

Листья падают с клена —
Значит, кончилось лето,
И придет вместе с снегом
Опять зима.

До лирики ли сейчас? Никак санитарки попросили что-то этакое спеть, подумал Чичерин, замедляя шаг. Вон сколько их вышло. Не только ранбольных музыка привлекла. Девушки даже пытаются потанцевать, придерживая забинтованных кавалеров.

Дверь балкона забита,
Поле снегом покрыто,
И под сумрачным небом
Стоят дома.

Чичерину хотелось послушать, даже потанцевать был не против, пригласив, например, вон ту молодую и симпатичную санитарочку, но дела торопили. Он догнал сержанта у крыльца и вошел внутрь госпиталя. Когда подошли к палате, где лежал Лукин с бойцом-фигурантом, оба переглянулись – отсутствовал охранник, приданный сержант из местной комендатуры. Оба направились к палате. Но дверь распахнулась, и в коридор вышел политрук в звании батальонного комиссара и какой-то гражданский с блокнотом и ручкой в руках. Следом появился сержант. Следовало выяснить личности посетителей, и почему сержант допустил посторонних в палату?
Лейтенант с сержантом перекрыли троице проход и представились:
– Лейтенант госбезопасности Чичерин.
– Сержант госбезопасности Коломоец. Ваши документы.
Политрук хотел было возмутиться, что за лейтенант госбезопасности в обвислом больничном халате и тапочках, да еще с синяком в пол-лица, но передумал, в карман за удостоверением полез.
– Корреспондент газеты «Известия» Михаил Осипов, – первым представился гражданский.
– Батальонный комиссар Супонин из политотдела фронта, – сказал политрук важно, протягивая документы.
Политуправление везде и во всем имеет вес. Чем выше в пирамиде расположен политрук, тем важнее он себя ведет. Не все, правда. Но в целом было так. Чичерин знал множество политруков, которые «жгли глаголом» не по бумажке, и отчаянной смелости товарищи, в большинстве своем все рангом не ниже батальонного. Однако годами за тридцать пять – сорок. Редко когда молодой политрук мог толкать речь, импровизируя. Супонин же годами до тридцати, и стопроцентно «бумажечник». Ранг батальонного комиссара достаточное по значимости, однако для политотдела фронта означает не более чем товарищ на «побегушках».
Чичерин изучал документы – Супонина, а сержант – Осипова.
Книжка потертая, в меру загрязненная, выдана три года назад. Подписи и печати соответствуют. Так что там капитан из Москвы говорил?.. Спецпометки! Их нет, ввели всего лишь неделю назад. Возможно, очередь на смену документа пока не дошла. Скрепки… с налетом ржавчины. Политрук с некоторым беспокойством следил, как Чичерин тщательно рассматривает удостоверение. А когда тот зачем-то потер скрепки, обеспокоенно поинтересовался:
– Что-то не так?
– Все не так… – ответил Чичерин, пристально посмотрев на Супонина. – Разберемся!
Политрук недовольно поморщился, но перечить не стал.
– Кто разрешил входить в палату? – спросил Чичерин, возвращая документы Осипову.
– Начальник особого отдела фронта, – ответил политрук. – Ваш героический прорыв решено отразить в советской прессе.
Вот тут политрук явно врет. Не мог начальник особого отдела дать разрешение. Ни он, ни его заместитель. Циркуляры по объектам «Пепел» получили все особые отделы фронтов. А по группе Лукина особенно. Только сам капитан имел право дать разрешение, но он ранен. Чичерин покосился на закрытую дверь, заметил комендантского сержанта с каменным лицом. Предчувствует он экзекуцию. Ясно, что простой сержант против батальонного комиссара никак не пляшет, но если Лукин разрешения не давал, то комендачу придется туго.
Документы у обоих были в порядке. Чичерин приоткрыл дверь и заглянул в палату – все в порядке, прикрыл дверь и вернул политруку его удостоверение.
– Блокнот покажите, – потребовал Чичерин у Осипова.
Перелистывая страницы блокнота, пробежался по записям. Краткие тезисы – шли-стреляли-уничтожали врага. Ничего такого, что могло намекнуть на особый секрет. И пока на привычную газетную статью не похоже. Вернулся к первой страничке, где заметил знакомые строчки. Четко выделенные и подчеркнутые.
– Наша задача не умирать за свою родину, а так сражаться с врагом, чтобы он умирал за свою родину! – негромко прочитал он.
– Это слова товарища Попеля, – пояснил Осипов.
Чичерин кивнул, протягивая блокнот. Эти слова были в Витькиной тетради. Может быть, товарищ Попель тоже имеет какое-то отношение к Фениксу, то тесть к Пеплу? Сколько же может быть этих посланий? Скорей всего более трех.
– Хорошие слова, – сказал лейтенант корреспонденту. – Я бы добавил еще: а если придется принять смерть, то так, чтоб врагам тошно и страшно стало!
Корреспондент посветлел лицом и, выудив карандаш, тут же сделал запись.
– А…
– Нет времени, товарищ Осипов, – прервал корреспондента Чичерин. – Сержант, не впускай пока никого.
Комендантский сержант козырнул, а лейтенант вошел в палату.
В палате всего две койки, две тумбочки и целых четыре стула. На левой койке полулежа читает газету Лукин. На правой фигурант – без сознания. У окна на стуле Кузнецова сидит, тоже газету просматривает. Вот что значит палата для старшего комсостава. И прессу нате-пожалуйста, и такое просторное помещение всего для двоих. И воздух тут свеж – приоткрыта не маленькая форточка, а вся фрамуга.
– Здравствуйте! – поздоровался Чичерин.
– День добрый, Юрий Яковлевич, – оторвался от чтения Лукин.
– Здравствуйте, товарищ лейтенант… – спохватилась Кузнецова.
– Сиди-сиди, – прервал девушку Чичерин. – И давай не по званию. Меня Юрием зовут, али забыла? Как самочувствие, товарищ капитан?
– Терпимое – глянул на лейтенанта Лукин. – И меня Василий Петрович зовут, али забыл?
Чичерин поднял обе руки – понял, мол, исправлюсь. Повернулся к Кузнецовой.
– Как дела у нашего героя? Не очнулся еще?
– В себя не приходил, – вздохнула Маша. – Покормить бы его, а то исхудал весь…
Девушка всхлипнула и, отложив газету, принялась поить безымянного бойца. Пипеткой она набирала воду и по капле вливала в рот. Хоть что-то, ибо ел он, по словам девушки, в последний раз более четырех суток назад. При этом фигурант выглядел вполне здоровым, лишь похудел сильно. Четыре дня без сознания! Придет ли в себя? Будет жаль, если умрет, и тайну источника унесет с собой.
– Тов… – начал лейтенант, но быстро поправился: – Василий Петрович, к вам тут корреспондент заходил, и я…
– Не беспокойся, Юра, – перебив Чичерина, хмыкнул Лукин, – корреспондента я отшил, а с политотделом фронта мы разберемся… Маша, – повернулся он к Кузнецовой, – выйди, пожалуйста, нам перемолвиться надо.
– А за твоим благоверным мы присмотрим, – улыбнулся Юрий, – никуда он не денется.
Когда девушка вышла, Лукин заговорщицки подмигнул и дотянулся до тумбочки. Через минуту на тумбочке стояли два стакана и бутылка вина. Причем у тумбы сбоку Чичерин заметил такую же бутылку, только пустую.
– Это кагор, – пояснил Лукин. – Товарищи привезли, чтобы кровь быстрее восстанавливалась.
Капитан резким ударом выбил пробку и разлил вино.
– Держи, – протянул он стакан. – Давай за победу выпьем.
– За победу! – поднял стакан Юрий. – За девятое мая!
Лукин приподнял в согласии стакан и выпил вино.
– Вкусное, – сказал Чичерин, выпив. – Ничего вкуснее не пил.
– Спирт али водка да жирная селедка?
– Ага, – кивнул Юрий, – или соленый огурчик…
– Тихо… – прервал Лукин. – Створку еще приоткрой.
Юрий распахнул фрамугу. С аллеи слышалась песня:

Я как ветер по полю мотался,
Не хотелось в бою умирать.
Я в атаке со смертью братался.
Чтоб до немца живым добежать.
Добежать, со штыком познакомить,
И прикладом врага удивить.
С уставшей смертью после боя
На брудершафт сто грамм испить.

Зашумели от ветра кроны лип, заглушая гармониста. Было жаль недослушать песню, но что поделать? Капитан вздохнул и разлил остатки кагора.
– Ну, на брудершафт со смертью нам пить не нужно, перешагнули мы через неё, – сказал Лукин, поднимая стакан. – За победу выпили. Так что давай-ка за товарища Сталина выпьем.
– За товарища Сталина! – поднялся Чичерин и помог встать капитану.
Выпили. Василий Петрович тяжело опустился на койку.
– Через два часа машины придут, – произнес он. – Всю группу в Москву забирают.
– А Степаненко и Абадиев? Они же тяжелые!
– Обоих. И фигуранта. Выделили самолет персонально. Сам должен понимать – нет сил и средств обеспечить надежную охрану и секретность в местных условиях. Время еще есть, так что…
Лукин замолк, задумавшись, а Чичерин предположил, что капитан хочет задать вопрос, над которым наверняка думают многие в особой группе. И не ошибся.
– По источнику версии есть?
– Есть. Но… – замялся Чичерин.
– Излагай, – потребовал капитан. – Пусть даже это будет чертовщина.
– Каждый фигурант описал будущие события на несколько суток вперед, – начал уверенно говорить Чичерин. – Имеется также точное количество личного состава, техники и имен, включая резервы. Каким образом конкретно фигуранты получают информацию – пока версий нет. Это точно не гадание. Считаю это… или сны, или видения из будущего. Точнее узнаем, когда очнется наш визави.
Лукин слушал и кивал. Лейтенант четко разложил версию. Такие мысли были и у него, ибо ничего другое не подходило логически. И это не чертовщина.
– И вот еще что я думаю, – вдруг продолжил лейтенант. – События первых суток – были как подтверждение. Думаю, тетрадям поверили не сразу.
Лукин подтверждающее кивнул.
– События вторых-третьих суток условно вероятные, так как при правильном реагировании частей РККА последующий прогноз может стать не актуальным. Однако подробная расстановка сил противника не менее ценна, так как позволяет спрогнозировать направления вероятных ударов. Методы подделки наших документов, информация по «Бранденбургу», по плану «Ост», тоже не менее ценна, недаром ее решили опубликовать. И правильно – пусть советский народ знает, что немцы нам приготовили.
– Ты все верно сказал, – улыбнулся Лукин. – Я рад, что не ошибся в тебе. Потом эти мысли изложишь в докладной. А пока иди, готовься.
– Я газету возьму? – спросил Чичерин, показав на «Красную звезду», раскрытую аккурат на статье про план «Ост».
– Бери.
Уже в своей палате Юрий для своих товарищей читал статью вслух:

«Русскому народу не впервые встречаться лицом к лицу с врагом и не впервые бить своих врагов. Но никогда у него не было столь коварного и гнусного, столь заклятого и остервенелого врага, как немецко-фашистская гитлеровская клика. Озверелая шайка гитлеровских маниаков, носящаяся по всему миру с пылающими факелами войны, ненавидит все народы, особенно ненавидит славянские народы, но исключительную ненависть она питает к великому свободному русскому народу. Убивать, грабить, калечить, пытать, насиловать, истреблять людей – вот к чему призвал обер-бандит Гитлер своих головорезов .
Еще до нападения на Советский Союз в начале 1941 года Гитлер объявил о необходимости „тотального уничтожения СССР“, в котором говорилось о незамедлительной ликвидации всякого, кто окажет любое сопротивление на оккупированной немцами территории .
Нацистская Германия будет расширять свое жизненное пространство на востоке! – так сказал Гитлер своей клике .
Украину, Белоруссию и Прибалтику Германия собирается присоединить к себе. Весь северо-запад России, включая Архангельскую область, передаст Финляндии .
Этот людоедский план был назван „Ост“. В нем запланировано уничтожение свыше 80 % населения советских Литвы, Латвии, Эстонии, Украины, Белоруссии и советской России. Столицу нашей родины Москву и город великого Ленина гитлеровцы собираются сровнять с землей. А все народы Советского Союза подлежат полному уничтожению, как расово неполноценные! Лишь малую толику планировали оставить, чтобы превратить в своих рабов .
Всю захваченную у Советского Союза территорию фашисты по своему людоедскому плану намеревались заселить „истинными арийцами“. Они уже разделили и наметили участки земель, что будут розданы особо отличившимся в зверствах над советскими людьми …» 

Глава 14

– На Западном фронте, – сказал Горянников, взяв лист с выписанной статистикой, и немного подождал, пока сотрудники особой группы сдвинут карту на указанный участок фронта, – противник нанес удар на стыке с Северо-Западным фронтом. Удар ожидаемый и вполне очевидный. Тем более что сведения Пепла по направлениям, по количеству личного состава и техники были переданы в штабы фронтов еще третьего июля. Более расхождений нет.
– Что по выходам окруженцев? – спросил Судоплатов. – Горохов – Бесхребетный на стыке фронтов перешли?
– Так точно, – ответил капитан. – Если на Северо-Западном из окружения вышло до десятков тысяч, то на Западном фронте всего зафиксировано двенадцать выходов, включая группу Лукина. Три одиночных, три групповых, в основном от двух до семи человек.
– Так, наши фигуранты прошли тут, – произнес Маклярский, рисуя карандашом стрелочки на карте.
– Там же сутками ранее фронт пересекли четверо диверсантов, – дополнил Горянников. – Всего по Западному фронту выявлено две группы диверсантов.
– Кстати, – Судоплатов посмотрел на капитана, – начальник особого отдела Западного жалуется на тебя. Мол, толкового сотрудника сманил, а ему работать не с кем. Грозится наркому рапорт подать.
– Сманил и сманю еще, если толковый попадется, – согласился Горянников, – а лейтенант Сумароков имеет отличную подготовку и немецким владеет. Я в рапорте это отразил.
– Немецким, говоришь? – старший майор посмотрел на Ильина. – Каков вердикт Валентины Эдуардовны?
– Вестфальский, – ответил майор, – если чуть подшлифовать.
– Хм, хорошо, раз так. Ладно, что там дальше?
– Два перехода тут и тут один. Первые ничего существенного – обычные окруженцы. Последний жетон СД доставил, это с которым Лукин разбирался. Но на этом всё.
– Что по Юго-Западному фронту?
Дверь открылась, и в кабинет вошел Меркулов.
– Здравствуйте, товарищи! – поздоровался он с порога, затем шагнул в сторону, пропуская в кабинет невысокого мужчину в галифе и гимнастерке без знаков различия.
Знакомое узкое лицо с крючковатым носом, высокий лоб, глубоко посаженные глаза, которые мгновенно пробежались по лицам присутствующих.
– Яков Исаакович! – радостно воскликнул Судоплатов. – Здравствуй, Яков!
– Здравствуй, Павел! – хрипло поздоровался вошедший.
Старший майор вышел навстречу, порывисто обнял, потом отстранился и, оглядев с головы до ног, сказал:
– Похудел ты, ох как похудел!
– Таки не на курортах находился, сам знаешь, – проворчали в ответ.
– Да, не на курортах, – согласился Судоплатов. – Отдохнешь, или сразу за работу?
– А ты как думаешь? – ворчливо спросил Яков Исаакович.
Павел Анатольевич дружески сжал плечо и повернулся.
– Тогда познакомься – капитан госбезопасности Горянников. Иван Савельевич, это мой старый товарищ, мой наставник – Яков Исаакович Серебрянский.
– Горянников? М-м-м, Тагильское управление? – спросил Яков Исаакович Горянникова.
– Так точно! – ответил капитан, не удивляясь такой осведомленности. – Банда Красилина?
– Она, – подтвердил Серебрянский. – Прогремели вы тогда…
Бывший старший майор и капитан крепко пожали руки. Затем Серебрянский поздоровался с Маклярским, после чего устроился в глубоком кожаном кресле, стоявшем у окна, и сказал:
– Таки говорите – для чего вы меня вытащили?
– Для работы, Яков Исаакович, для работы, – сказал Меркулов. – И за это вон Павлу спасибо скажи, все пороги тут отбил ради тебя.
– Спасибо, Паша.
– Да чего уж, – Судоплатов отмахнулся, – сочтемся. Ты тут, Яков Исаакович, свежим глазом посмотри и мнение свое составь. Михаил Борисович, лист под номером двенадцать подай.
Маклярский вынул из папки нужный листок и протянул Серебрянскому. Тот прищурился, вглядываясь в текст. Лицо его в удивлении разгладилось, брови поползли вверх. Он недоверчиво взглянул на сотрудников особой группы, но ничего не сказал, вернулся к тексту.
– Четвертого августа в Старо-Борисово пройдет совещание командующих и начальников штабов вермахта. Будет присутствовать рейхсканцлер Адольф Гитлер, – прочитал вслух Яков Исаакович. – Четырнадцатого августа в Барановичи прилетит рейхсфюрер СС Г. Гиммлер, после чего проследует в Минск для инспекции концлагерей и гетто для евреев. Посетит картинную галерею и оперный театр Минска.
Серебрянский перевернул лист, проверив, есть ли еще записи, вернулся к тексту, перепроверил прописанные даты, покачал головой и спросил:
– Откуда это пророчество?
– Это ты, Яков, верно подметил, – хмыкнул Меркулов. – Самое что ни на есть пророчество.
– Давай, Яков Исаакович, сделаем так, – сказал Судоплатов, беря объемную папку и подавая её Серебрянскому, – вот тебе документы. Изучай пока, а мы другим делом займемся. Как закончишь, мы на все вопросы ответим. Итак, товарищи, продолжаем по Юго-Западному фронту…
Теперь все эволюции на участке озвучивал Маклярский, остальные отмечали это на карте и отражали в блокнотах. До утра 28 июня обстановка не отличалась от прогноза из тетради, но потом начались расхождения. Танковый корпус под командованием генерала Рябышева нанес удар на Берестечко и следом на Дубно. Далее корпуса нанесли удар в тыл танковых армий Клейста и Гудериана, после чего оба, посчитав угрозу своим тылам, свои армии развернули, и завязалось самое масштабное танковое сражение…
– Имеется записка из штаба фронта, составленная по нашей просьбе, – сказал Павел Анатольевич. – Судя по штабному плану, направления ударов не соответствовали, вместо атаки на Радехов последовал удар на Берестечко. Общее командование осуществлял товарищ Жуков.
– Жуков? – удивился комиссар третьего ранга. – А Кирпоноса что, отстранили?
– Работал как штабист, а общее командование было на Георгии Константиновиче.
– С чего Жукову брать командование на себя, практически отстраняя командующего фронтом? Впрочем, вышло неплохо, – Меркулов задумался. – Это личная инициатива, работа штаба или влияние фигуранта?
– Инициатива исходила из восьмого мехкорпуса генерал-лейтенанта Рябышева, – ответил Судоплатов, – Первоначальный план битвы разработан начальником штаба фронта генерал-лейтенантом Пуркаевым, но план отклонили, как… э-э-э… недопустимый. Переработали с ударом на Радехов. Но это стало известно противнику.
– То есть была утечка? – встрепенулся Меркулов.
– Каким образом немцам стали известны планы, еще надо разобраться, – ответил Судоплатов, – это важный вопрос. Однако вернемся к хронологии. После трудного марша и нескольких боев вдруг возникает план, похожий на пуркаевский, но… э-э-э, более продуманный. Не от обороны, а с занятием ключевых позиций и удержанием оных. И предлагает его бригадный комиссар Попель.
– Николай Кириллович?! – поднял брови Меркулов. – Он же политрук, а не штабист.
– Так точно! Это удивительно. Но план на тот момент перспективный и был подкреплен добытыми сведениями и пленными, которые подтвердили многое.
– Да-да, было такое, – кивнул комиссар ГБ. – Знатно отличились мужики. Все командование одиннадцатой танковой дивизии в плен взяли.
– И начальника оперативного отдела корпуса, – добавил Ильин.
– Известно, что Рябышев, по настоянию Попеля, передал пакет с планом и пленными Георгию Константиновичу, – сказал Судоплатов. – После чего и завертелось. Я с Жуковым созванивался. Так Георгий Константинович подтвердил насчет комиссара Попеля. Именно он всю диспозицию расписал.
– Хм… – Меркулов побарабанил пальцами по столу, – надо с Николаем Кирилловичем побеседовать. Хороших идей у него последнее время много. Слышали про защиту шифрования при передаче приказов?
– С применением языков народов Средней Азии, Кавказа, Севера? – хмыкнул Судоплатов. – Слышали. Махорка, тыквы, огурцы… значит, это бригадный комиссар Николай Кириллович Попель придумал. Очень толково – передавать таким образом зашифрованные данные.
– Только нам это не подойдет, – сказал Серебрянский, не отрываясь от изучения документов. – Нелегалы на языках Кавказа, Средней Азии и народов Севера не говорят.
– Это да! – согласился Судоплатов. – Но для спецгрупп по «Пеплу» заиметь якутов или бурятов надо. Михаил Борисович, сделай запрос в Дальневосточное управление.
Маклярский сделал запись в блокноте, а Меркулов спросил:
– По остальным фронтам расхождения имеются?
– Южный фронт мы пока не рассматривали. Но его создали неделю назад. И судя по справке, изменений там практически нет.
– Значит, надо побеседовать с Попелем. Там и выясним, кто он – фигурант или контактер.
– Или гений, – добавил старший майор.
– Думаю, первое или второе, – вновь подал голос Серебрянский. – А перед беседой пусть ваш эксперт, что вот это заключение делал, изучит почерк Николая Кирилловича.
Сотрудники особой группы переглянулись.
– А Яков прав! – сказал Судоплатов. – Вот что значит свежий взгляд! Всеволод Николаевич, надо при особой группе аналитический отдел создать, чтобы подобными вопросами время не занимать.
– Пишите рапорт, создадим. А ты, Яков, включайся в работу. Звание и награды тебе вернут, решение уже имеется.
На это Серебрянский кивнул, не отрываясь от документов. Только спросил:
– Где сейчас бригадный комиссар Попель?
– Восьмой корпус выведен в тыл на пополнение. Генерал-лейтенант Рябышев и бригадный комиссар Попель вызваны в Москву. Награждать обоих будут.
– Вот после награждения и поговорим с Николаем Кирилловичем, – сказал Серебрянский и вновь сосредоточился на документах.
– Виктор Николаевич, – повернулся Меркулов к Ильину. – Что ты решил по Бесхребетному и Горохову?
– Беру к себе, – взглянув на Горянникова, ответил майор. – Таких специалистов с опытом нам еще поискать. Пусть для начала инструкторами побудут, а там посмотрим.
– Раз обоих наградили, то и звания подтянуть надо, – добавил Горянников.
– Сержантов обоим.
– Так Горохов и так сержант, – удивился Ильин, – а Бесхребетный бывший сержант.
– Сержантов госбезопасности, – сказал Серебрянский под смех сотрудников особой группы. – Я так за. Толковые ребятишки. По тылам как по маслу прошли. И послание донесли в сохранности. И еще… – старший майор госбезопасности Серебрянский Яков Исаакович поднялся и положил на стол папку, – вы хотели мое мнение услышать, как несложно догадаться, по источнику, таки у меня есть, что сказать. Даже не досматривая все документы. Вся информация из грядущего. Это очевидно! Никто. Не может. Столько. Знать. Никто не может так точно спрогнозировать развитие событий во многих местах. Я думаю, все вы имели такие мысли, но не озвучивали. Мне можно. И я не сумасшедший…

* * *

Нега разливалась по телу, и хотелось прилечь на лавку, а то и вовсе на травку, чтобы на солнышке позагорать, не особо беспокоясь, что появятся немецкие самолеты. В Балашихе это маловероятно – от фронта далеко. Однако базу особой группы охранял целый дивизион ПВО, входящий в сеть оповещения по Москве и области.
Семен сидел в беседке, что находилась в десятке метров от бани и в трех от пруда, в одном исподнем и нежился под теплым ветерком. Напарился вволю. Давно хотелось пропотеть в душистом пару и веничком от души по бренному телу пройтись.
И не надо дергаться, осматриваясь каждую секунду по сторонам. Или бежать через бурелом сломя голову, отстреливаясь от вражин. Эх, нервы ни к черту! Вот что значит две недели боев и шатаний по дремучим лесам.
Дверь со скрипом распахнулась, и из бани вышел Михаил.
– Эх, хор-ро-шо-о! – потянулся он, жмурясь от удовольствия.
– Хорошо-то хорошо, когда накатишь, да иш-шо! – отозвался Семен.
Горохов хохотнул, явно вспомнив их разговор после перехода фронта в заброшенном срубе. Он прошествовал к беседке и сел рядом.
– Да-а-а, – протянул Михаил, – «Ленинградского» или «Жигулевского» бы сейчас кружечку. Для полного счастья. Как думаешь, Сема?
– Да где пивка-то ты тут найдешь? – хмыкнул Семен.
Выпить хотелось. Если не пива, так водки или самогона. Какая баня без чарки беленькой? Еще сам Суворов говаривал: после бани последнюю рубаху продай да выпей! Из имущества только исподнее, гимнастерка да галифе, за пропой которых по головке не погладят. Трофейный «вальтер», который можно было сменять на что угодно, забрали еще в штабе фронта. Даже «золингены» забрали, правда обещали вернуть, после проверки, в чем что Бесхребетный, что Горохов сомневались. Были еще трофейная бритва, помазок и баночка с мылом, но это Семен ни на что не сменит. Самому пригодится.
Эх, а «ворошиловскую сотку», то есть наркомовские только в обед дадут. И Бесхребетный посмотрел направо, где у самой запруды стояло здание столовой. Там суетился наряд из бойцов под руководством дородной поварихи. Кололи дрова, таскали их внутрь, носили воду. Печные трубы дымили, намекая на скорый обед.
– Два часа еще, – сказал Михаил, вздохнув. Он тоже на столовую смотрел.
Где найти, чтобы «накатить»? Будь это обычная часть, стоящая у деревни или села, такого вопроса бы не возникало. Чуть ли не в каждом доме добыть самогону можно. До ближайшей деревни четыре версты. Но тут тренировочная база особой группы, другими словами – охраняемый объект НКВД, и имеется настоятельная рекомендация территорию не покидать.
Что делать? К поварихе подкатить? Так не охмурять же её – за пятьдесят ей, тем более не она «заветным» заведует. Спирт и водка у старшины в подсобке под надежным запором находятся. Упрашивать его дело дохлое – не нальет.
– Глянь-ка! – пихнул в бок Михаил.
По дорожке, огибающей пруд, вышагивал взвод. Что в этом такого? Движение войск постоянное. Колоннами – на технике, пешим строем, полком ли, батальоном, отделением. Каждый день туда-сюда, да не по разу. Ничего удивительного. Только взвод целиком состоял из девушек. Даже вышагивающий во главе взводный, точнее вышагивающая, являлась симпатичной брюнеткой. И да, остальные тоже очень даже ничего. И таких, поговаривали, целый дивизион ПВО. Одни девки, вот кого охмурять надо!
– Ух ты! – восхитился Горохов. – Я и не думал, что пэвэошницы так умеют.
Отмашка, равнение, ранжир – не придерешься. Вышагивали четко в ногу. Красноармейцы, что на передке, не все так могут. Это оба знали не понаслышке – не раз видали парадное прохождение на смотрах. А тут можно сразу без тренировки на Красной площади парадным строем…
Многие из девчат были росточка невеликого, и странно было видеть идеально сидящие галифе, гимнастерки и пилотки. Даже подшивка выделялась. Ясно, что нитками-иголками девчата владеют мастерски.
Вид портила разномастная обувь – туфли и ботинки. Видать, сапог по размеру не нашлось.
Взвод приближался. Чувствовались девичьи взгляды. Двое мужиков в исподнем, в беседке, в расслабленном виде. А куда еще смотреть?
И заглядевшегося Горохова пришлось пихнуть. Мало ли симпатичный лейтенант решит сделать замечание. Так самим перед целым женским взводом неудобно.
Натянули галифе и гимнастерки, и хватит – индивидуальный банный день у нас!
Строй протопал мимо, девушки косились в сторону беседки, до того как завернули от бани вправо. Далее дорогу закрывали кусты.
Послышалась команда, и шаг стал четче. Бесхребетный с Гороховым переглянулись – неспроста, никак начальство явилось. Успели до предбанника добежать, схватить форму и вернуться в уставном виде. Даже волосы причесать успели.
Из-за бани вышел майор госбезопасности. В руках пузатый саквояж держит.
– А, вот вы где! – воскликнул Ильин и бодро прошагал по дощатой дорожке.
– Садитесь, чего вытянулись? – отмахнулся майор. – С легким паром, мужики!
– Спасибо, товарищ майор госбезопасности! – гаркнули одновременно оба бойца.
Ильин пристально оглядел обоих. Особенно Бесхребетного.
– Красавцы! – хмыкнул он, усаживаясь напротив. – И давайте без чинов. Не на параде.
– По секрету, – перейдя на шепот, добавил майор, – все ваши похождения тщательно проверены и подтверждены.
– Иначе бы мы тут не сидели, – кивнул Семен, а Михаил добавил вопросом:
– Поэтому?..
– Поэтому вы оба зачислены инструкторами.
– Нас… в инструкторы?
– Вас-вас, – усмехнулся майор госбезопасности. – Вот ты, Михаил Савельевич, что хорошо умеешь?
– Гм… – смутился Горохов. – Разведка, минное дело, рукопашка.
– Рукопашке где учился?
– Так вон у него, – кивнул на Бесхребетного Горохов.
– Ага, – Ильин глянул на Семена, и тот понял – майор про обоих все знает, только для чего-то этот разговор затеял – непонятно. – А еще что?
– Э-э-э… – задумался сержант.
– По лесу ходить, – подсказал Семен с улыбкой.
– О, в самую точку! – поднял палец Ильин. – Вот Семен Михайлович понял. У нас своих специалистов достаточно. Но следопытов с таким богатым опытом нет. И еще, тоже по секрету, – вновь зашептал Ильин, – теперь вы оба сержанты, да по нашему ведомству, со всеми вытекающими…
Ильин положил перед каждым удостоверения и некоторое время наслаждался охренением двух новоиспеченных инструкторов в звании сержантов госбезопасности, затем добил окончательно:
– За доставку особо важных документов по «Звезде» обоим. Вручение завтра на построении. Если бы ваши геройства в тылу подтвердить не только косвенно можно было, а по совокупности, на «Знамя» потянуло бы, а то и выше. Однако орден Красной Звезды тоже хорошо, не правда ли?
Семен с Михаилом синхронно кивнули, глядя на майорские ордена, где оба озвученных блестели и манили. Что ж, ожидали худшего, а тут столько плюшек насыпали, даже не верится…
– А это вам от меня лично, – сказал Ильин, раскрыв саквояж. – А то сидите тут после бани насухую.
Теперь Бесхребетный с Гороховым ошалело смотрели на поочередно выставляемые бутылки пива.
– Московское «Жигулевское»! – объявил Ильин. – Свежее, специально на пивзавод заехал. Хотел «Столичного» взять, но посоветовали только что разлитое «Жигулевское».
– Это нам? – будто не веря своим глазам, спросил Горохов.
– Вам-вам, – улыбнулся майор, подтолкнув пару пива к бойцам.
Оба взяли, одновременно взглянув на этикетку, прочитали надпись «Жигулевское». Дата была сегодняшняя (с ума сойти!). Отщелкнули керамическую пробку на хомуте, понюхали, обалдели от аромата и жадно присосались к горлышку. Ильин тоже отпил немного пива. Хмыкнул, глядя на жмурившихся от удовольствия сержантов. Как дети!..
– Где было страшнее, когда банду брал или с немцами?
Семен усмехнулся. Ильин сам воевал и ранения получал, но вопрос его вовсе не праздный. Это не сравнение, опять проверка. Снова и снова. Больше суток почти непрерывных бесед в темной комнате с единственной яркой лампой над столом. Повторяющиеся вопросы. Занавесь в темном углу, где кто-то незримый постоянно присутствовал. И наверняка за занавеской бывал Ильин. Сотрудник, что вел беседу, был спокоен и вежлив. Не кричал, не давил, но упорно задавал вопросы, порой одни и те же, меняя их смысл. И Семен прекрасно понимал – это необходимость, и терпеливо отвечал. Все, что делал, как шел, что видел, слышал и даже думал. Особенно интересовали слова комиссара Иванцова. Даже те, что он сказал в бреду. И вопрос – почему Семен этим словам поверил. А как не поверить? Поверили ли сами? Черт его знает! Теперь будут постоянно проверять. Переживем. Неспроста этот разговор начался. Имеются некие сомнения у товарищей из госбезопасности. А насчет вопроса…
– С немцами страшнее, – ответил Семен. – Хотя… нет особой разницы. Там просто бандиты были. Враги однозначно. Грабили и убивали всех, кто их в лицо хотя бы мельком видел. А немцы всех без разбора. И да, было страшно, что погибну. Что не смогу дойти и Антона Викторовича подведу.
– Почему сразу не ушел-то? – это уже Горохов спросил.
– Не все просто, Миша, – вновь усмехнулся Семен. – Сам знаешь, босым без оружия по лесу далеко не уйти.
– Да неужели? – прищурился Михаил, а Ильин посмотрел с интересом.
– Да, я мог лапти сплести и дойти, но сколько времени на это ушло бы. И без оружия хреново, полицайский винтарь с тремя патронами не в счет. Там и затвор заедал, и ствол чистить не перечистить. И я знал – немцы пошлют по следу следопытов, что нас всех как кутят взяли. Если бы их трое было, пришлось уходить как есть. А так… – Бесхребетный тяжело вздохнул, – злость меня взяла. На нож обоих… зато оружием, пайком и обувкой разжился. А в хорошей обувке и шагается легче. Сам-то в каких сапожках был?
– Это-то да, – согласился Горохов, – пришлось сменить. Свои-то расползлись, а чинить нечем.
– О чем и речь, – хмыкнул Бесхребетный.
– А с танкистами стоило рисковать? – спросил Ильин.
Вновь вопрос со смыслом. Прекрасно знает Ильин, что стоило. И почему Семен резал немцев, тоже знает. Также знает, для чего было вспоминать разговоры и имена танкистов, как выглядели, что кто делал, как стояли. Чем в этот момент занимались мехвод и командир танка. И что это был за танк, а также подробно о трофеях. То же самое с немецким интендантом и его водителем. Что было в машине? Сколько консервов, а какие? Особенно интересовал метод минирования – кто научил? Да никто! Само в голову пришло. Просто иначе не вышло бы заминировать. Чувствовалось, что этот ответ в судьбе Семена что-то значил. Совсем чуть-чуть, но имел значение. Хотя основное – это послание Иванцова, за которое стоило рискнуть…
От Ильина не ускользнула мимика Бесхребетного. И видимо, он что-то для себя решил. И не дожидаясь ответа, выставил еще три бутылки «Жигулевского».
– Я на пивзавод не только за пивом заезжал, – сказал Ильин, отщелкивая крышку. – Передал кое-какие распоряжения и рекомендации. Скоро с пивом станет труднее, так что пейте, мужики, наслаждайтесь, пока есть.
И майор выразительно посмотрел на Бесхребетного. Семен понял – посланию поверили и приняли меры, а Горохову – ни слова, ни полслова. Можно было и не намекать…
Семен очень надеялся, что страшный рассказ комиссара не сбудется. Не будет блокады, не будет голода и нормы в сто двадцать пять граммов целлюлозного хлеба. И незнакомая девочка Таня будет жить. Может, её нашли и эвакуировали, как других детей? А еще он вспомнил последние слова Иванцова, которые он никак не мог расслышать, но понял сердцем. Единственное, что он хотел всей душой, чтобы сбылось…

Ветер гнал плотные облака, гнул верхушки деревьев, задувал понизу. Утро выдалось прохладным, было даже зябко. Стояла тишина, даже непривычно – ни стрельбы, ни канонады. Стрельб на полигоне пока не проводили, но обещано – будет плотный график стрелковой подготовки. Боеприпасами база особой группы обеспечена с запасом. Если что-то еще понадобится – найдут и доставят.
Личный состав, выходя из столовой после завтрака, частью строился повзводно и маршировал к плацу, частью выдвигался туда же небольшими группами. Семен с Михаилом спустились с крыльца. На плац они особо не спешили – до построения времени было достаточно. В курилку заходить не стали, туда народу набилось уйма. Решили пройтись не напрямую, а в обход, тем более что сбор их группы назначен в беседке около штаба. Там до плаца пара шагов всего.
Оба были зачислены в группу инструкторов, которой командовал целый майор. Правда пехотный. Ильин вчера лично представил Горохова и Бесхребетного командиру. Майор Крамаренко был серьезен, даже угрюм. Окинул внимательным взглядом обоих, как насквозь просветил. Руки пожал крепко. Ничего спрашивать не стал, только поведал, что сбор группы будет перед построением…
– Что думаешь про командира? – спросил Горохов, когда они шли по дорожке.
– Ты о Крамаренко? – уточнил Семен, припоминая хмурое лицо и глаза майора. – Видно, что бывалый.
– Тут в большинстве бывалые, – сказал Михаил.
За последние сутки оба насмотрелись на личный состав тренировочной базы. Если не учитывать женский персонал базы и учебную роту ПВО, где имелся лишь один девичий взвод, то из общего состава необстрелянные выделялись мгновенно – тут и поведение, манера ходить, громко разговаривать, курить, не скрывая тлеющий огонек папиросы. Крамаренко же из общей массы выделялся особенно. Без особого труда угадывалось, что хлебнул он лиха с перебором. Тяжелый взгляд и в постоянном напряжении, как граната, поставленная на взвод – чуть тронь и жахнет…
– Повезло нам… – неожиданно сказал Горохов.
– Ты о чем? – спросил Семен, он все о майоре думал.
– Да обо всем. На фронте не сгинули. Немецкие тылы и фронт удачно миновали, тут проверку прошли.
Семен лишь хмыкнул. Это сейчас кажется, что просто было, а тогда смерть на каждом шагу в затылок дышала. С 22 июня круговерть началась – артналет-бомбежка-бой, маленькое затишье и сызнова – артналет-бомбежка-бой. Отход тех, кто выжил, встреча таких же бедолаг, и долгий путь по тылам с неизменным вопросом: как так вышло-то? Сколько крови еще надо пролить, чтобы на чужую территорию? Когда будет сокрушающий удар? Где непобедимая и легендарная?
Бессмысленная атака немецкого пехотного батальона двумя десятками красноармейцев с пятью патронами на ствол и практически паническое бегство сквозь лес. Идиотская ситуация с пленением. От воспоминаний Семена передернуло. Как было больно Антона Викторовича оставлять…
А как на передке под самым носом у немцев ползали – толком ни поесть, по нужде ни сходить, спать чутко, не дай бог захрапишь. Потом переход и самое обидное – в рыло от своих…
– По мне, так нам больше не везло…
– Э-э-э, дружище, – хмыкнул Михаил, – не скажи. Это как посмотреть. Есть на свете лошадь хитрая, в Африке живет, называется, э-э-э… в полоску она еще вся, в черно-белую.
– Зебра?
– Во, точно, зебра! Видел, что ли?
– В книжке одной на картинке. И в чем её хитрость?
– А в полосках. То черная полоса, то белая. Закономерность!
– И что?
– А то! Вот смотри – бой, товарищи погибли – черная полоса. Но мы выжили, слово заветное узнали, – тут Семен улыбнулся – нашел же Миша, как секрет назвать, – это белая полоса, – продолжал пояснять Горохов. – Фронт удачно перешли, от своих, правда, досталось, пусть это будет черной полоской. И всё, сплошная белая!
– Черная ли полоса, или белая в крапинку, не в этом дело, – вздохнул Семен. – Видишь ли, Миша, я от жизни хорошего не жду давно. А тут вдруг из пехотных сержантов в сержанты госбезопасности и орден на грудь.
– Что в этом плохого?
– Плохого – ничего, да хорошего мало. С госбезопасности спрос иной, и вот чую я, кинут нас в такое пекло, что наше скитание по немецким тылам легкой прогулкой покажется.
– Похоже, что так, – согласился Михаил. – Высоко мы с тобой взлетели, падать больно будет.
Дорожка обогнула учебный корпус, укутанный кустами акации, прошла мимо здания штаба. Сержанты миновали дорожку, ведущую к штабному крыльцу, впереди уже виднелся плац.
У Семена появилось странное чувство острого взгляда. Он обернулся – за ними на приличном расстоянии шло несколько военнослужащих, но у них шло горячее обсуждение какой-то важной темы. Нет, не оттуда за ними наблюдают. Горохов тоже настороженно замер. Бесхребетный зыркнул туда-сюда, не особо вертя головой. Определил направление, пихнул Михаила и одними глазами указал на пирамидальную крышу беседки-курилки, что торчала за акациями по правую руку.
Бесхребетный с Гороховым переглянулись и скользнули влево, закрываясь акацией. Быстро пробежали вдоль кустов, до поворота к штабу, мимо крыльца, и вновь вдоль кустов, огибая беседку со стороны плаца.
В беседке сидел Крамаренко. В кулаке папироса дымком курится, и сквозь кусты внимательно смотрит. Семен с Михаилом подошли вплотную.
– Здравия желаем, товарищ майор! – гаркнули оба.
Майор резко обернулся и, обнаружив позади двух сержантов, одобрительно хмыкнул.
– Проходите, садитесь, – сказал, пыхнув дымом, – и не тянитесь, не на плацу пока. Вот, – майор выложил коробку «Казбека», – покурите.
Горохов хотел было заикнуться, что куревом их щедро обеспечили, да получил тычок от Семена. Мол, предложили – бери. Взяли по папиросе, сели. Михаил прикурил, а Семен понюхал папиросу и сунул её под околыш.
– Я мало курю, табак нюх отбивает, – пояснил он майору.
– Следопыты, значит, – кивнул тот. – Ловко вы из-под наблюдения ушли. Где обучались?
Горохов показательно скосил глаза на Семена.
– Я с пятнадцати лет промысловиком в охотартели, – ответил Бесхребетный. – Наставники были требовательные, и жизнь заставила – без умения зверя не добыть.
– Это точно, без умения никуда, – кивнул командир. – Когда призывался?
– За полгода до Финской. Три месяца вместе с сержантом Гороховым в разведроте служил.
– Минному делу не у Макарова Степана Максимовича учился?
– Нет, товарищ майор. Капитан Сергеев учил.
– Хорошо, значит, учил. Толково ты «опель» заминировал. Читал я твой опус…
Тут майор замолчал, так как к беседке стали подходить военнослужащие – младшие и старшие командиры, госбезопасности и пехотные. Они заходили, представлялись, рассаживались. Набралось два десятка вместе с Гороховым и Бесхребетным.
– Вот и почти все в сборе, – сказал Крамаренко. – Еще пара инструкторов прибудет позднее. Они сейчас в госпитале на излечении.
– Разрешите обратиться, товарищ майор, – поднялся лейтенант госбезопасности. – Лейтенант Денисов. Каковы задачи нашей группы?
– Для начала, – сказал майор, – субординация на плацу хороша, а в группе обращение должно быть простое, рабочее. Хорошо бы каждому позывными обзавестись. У некоторых позывные уже имеются, – Крамаренко взглянул на Бесхребетного и Горохова. – А задачи группы вот какие – каждый из вас является в чем-то специалистом, – Крамаренко обвел рукой сидящих в беседке. – Кто-то метко стреляет из всего, что стреляет, кто-то знает минное дело или владеет боевой борьбой. В совершенстве знает язык противника…
Вся группа косилась на двух сержантов, на которых почему-то показывал майор, перечисляя профессиональные умения.
– Учить мы будем курсантов, набранных в основном из понюхавших пороху мужиков, – продолжал свою речь Крамаренко. – Пояснять не надо, почему? Отлично! Порядок обучения будет примерно такой – по четыре инструктора на группу в сутки, потом смена инструкторов. При этом желательно не только обучение курсантов, но и собственная учеба – оттачивание умения приветствуется особо. Основные направления учебы – боевая, стрелковая подготовка, марш-броски, ориентирование, заучивание языка противника…
Тут майор прервался, глядя в сторону плаца, где уже выстраивался личный состав тренировочной базы.
– Все, мужики, выходим, – сказал он и подмигнул, – все помнят, с какой ноги начинают движение?

Глава 15

Распогодилось. Облака поредели. Стало жарковато. Однако ветер усилился.
Группа инструкторов под командованием майора Крамаренко оказалась правофланговой. Чтобы коробочка выглядела полноценно, в строй встали с десяток военных без знаков различия. Почти все в годах. На недоуменные взгляды майор пояснил: внештатные инструкторы. Понятливо покивали, затем пожали плечами – пусть, раз так, лишь бы при прохождении с шага не сбивались.
Трибуна с многочисленным начальством находилась далековато, и из-за ветра было плохо слышно произносящего речь старшего майора госбезопасности. Начало речи Семен практически слышал частями, когда стихал порыв или когда оратор поворачивался к правому флангу.
– Фашистская Германия вторглась в нашу страну уже опьяненная легкими победами над европейцами. Её солдаты, зараженные «ядом» высокомерного презрения ко всем советским людям, превратились в ненасытных, жаждущих крови злобных чудовищ. Массовые убийства советских граждан возвеличены приказами немецкого командования…
Это была правда. Семен лично тому свидетель. Сразу припомнилась деревня, немец в черном мундире и экзекуция, которую выдержали четверо из дюжины. И острое чувство ненависти к врагам и предателям до зубовного скрежета.
А ветер стихал, и старшего майора стало лучше слышно.
– …германец – абсолютный хозяин мира. У него нет сердца и нервов – так говорится в памятке, которую выдали всем солдатам вермахта. Уничтожь в себе жалость и сострадание, убивай всякого русского, не останавливайся, если перед тобой старик или женщина, девочка или мальчик. Убивай, этим самым спасешь себя от гибели, обеспечишь будущее своей семьи и прославишься навек…
По выстроившимся будто рябь прошла. Негодующе засопел лейтенант, что задавал Крамаренко вопрос в беседке. Для большинства сказанное не новость, успели, как говорится, хапнуть горя на фронте и в немецком тылу. Денисов, видать, это слышит впервые.
– Гитлер и его клика решили, что советские люди так же легко покорятся, как европейские народы. Но они просчитались!..
Солнечные лучики скользили по плацу, слепили военнослужащих, сверкали на петлицах и орденах. Ордена и медали, правда, имели единицы. Даже у стоящих на трибуне наград немного. Но сегодня, как сказал Ильин, прольется наградной дождь. Точнее дождик. Рядом с трибуной стоит стол, накрытый кумачом, на котором виднеются стопки книжиц и коробочек с наградами.
– Перед фашистскими полчищами встал советский народ, не знающий страха. Народ, вставший на защиту своей родины! Красная армия решительным ударом разгромит ненавистных фашистов, неся свободу порабощенным советским жителям…
Семену припомнилась деревня, у которой попал в плен. Как хозяйка пыталась вернуть куриц и была избита. Вспомнился хутор, где хозяйничали полицаи.
– Могучим ударом народного кулака мы расшибем фашистский хребет. За кровь погибших детей, замученных женщин, безжалостно уничтоженных раненых – возьмем вражеской кровью. Наше дело правое! Враг будет разбит! Победа будет за нами!
В победу верили все. А как иначе? Семен подозревал, что кроме Горохова, Ильина и Горянникова, и тех, кому надо, точную дату знает еще пара-тройка человек. Вот чувствовал он – лейтенант Денисов и лейтенант Сумароков знают. Еще сам Крамаренко, но тут имеется сомнение. А вообще – неважно знать эту дату. Победа будет раньше! И Гитлер с собой не покончит, а попадет в плен. Обязательно, ибо должен ответить за всё.
Тем временем начальство спустилось с трибуны и подошло к столу с наградами. Строй подтянулся, будто в предвкушении. Если не получить награду, так порадоваться за награжденных. Начальство затягивать церемонию не стало – старший майор кивнул Ильину, и тот взял синюю папку. Переложил листок и что-то уточнил у Судоплатова, затем повернулся к выстроившемуся личному составу и громко объявил:
– Лейтенант Андреев!
– Я!
– Ко мне!
Лейтенант вышел из строя и зашагал к столу.
– Товарищ майор госбезопасности, лейтенант Андреев по вашему приказанию прибыл!
– За личное мужество и отвагу в боях! – громко объявил майор Ильин. – За успешные боевые действия воинских частей и соединений, в результате которых противнику был нанесён значительный урон, лейтенант Андреев Петр Игоревич, награждается орденом Красной Звезды!
Ильину передали орден, и он прикрепил его к гимнастерке лейтенанта. Затем вручил удостоверение и коробочку.
– Поздравляю, лейтенант!
– Служу трудовому народу! – выпалил Андреев, радостно сверкая глазами.
Следующим вызвали сержанта Басова. От соседней коробочки зашагал к столу военнослужащий. Награждение повторилось. Сержант направился в строй, но от счастья чуть мимо не прошел.
– Сержант Бесхребетный!
– Я!
– Ко мне!
Хлопок Горохова по плечу, тот сделал шаг вперед и в сторону, а Семен, выйдя из строя, зашагал к столу.
– Товарищ майор госбезопасности, сержант Бесхребетный по вашему приказанию прибыл!
На Семена смотрело с интересом все начальство, особенно старший майор госбезопасности. А спину буравили взгляды всех, кто сейчас стоял в строю. Ильин подмигнул.
– За личное мужество и отвагу в боях! – объявил он. – За успешные боевые действия на фронте и в тылу, в результате которых противнику был нанесён значительный урон, сержант Бесхребетный Семен Михайлович награждается орденом Красной Звезды!
Прикреплять орден подошел старший майор, а Ильин вручил книжку с коробочкой.
– С наградой, сержант! – пожал руку Судоплатов. – Хорошее дело сделал.
– Служу трудовому народу!
Не успел Семен сделать пары шагов, как Ильин вызвал следующего:
– Сержант Горохов!
Семен принял правее, пропустил Горохова и подмигнул ему. При подходе заметил одобрительный взгляд Крамаренко. Семен встал на место. При развороте заметил, как все косятся на награду, и задумался – где бы водки раздобыть, чтобы обмыть ордена?
Тем временем Михаилу жал руку Судоплатов.
– Лейтенант Денисов!
– Я! – отозвался лейтенант, что стоял справа.
Третий потенциальный орденоносец в группе – порадовался Семен. И похоже, что не только он доволен. Вернулся сияющий Горохов. Орден горел на груди ярче солнца. Семен сделал шаг назад, уступая сержанту место. Вернулся Денисов, а майор Ильин начал зачитывать фамилии:
– Сержант Сорокин!.. Сержант Караваев!.. Старшина Брандт!..
Выходили вызванные. Из группы инструкторов вышло четверо сержантов. Получается, в группе всего шесть сержантов и все с наградами. Семен хмыкнул и вновь задумался – в чем медали с орденами вечером утопить?
Чтобы награждение не затягивать, всех вызванных, которых оказалось двадцать один человек, выстроили в одну шеренгу. Ильин с заместителем двигался вдоль строя, вручая медаль «За отвагу» и поздравляя. Затем сразу всех поздравил старший майор.
Торжественный марш не отличался от иных, разве что оркестра не было. Возглавляли прохождение инструкторы во главе с Крамаренко. Зря все посчитали, что внештатники будут сбиваться с шага. Именно они задали темп и четкость шага. Как они шли! Это просто песня! При прохождении мимо трибуны Семен обратил внимание на лицо начальника тренировочной базы особой группы. Ильин косился на Судоплатова с довольной миной на лице, мол, глянь, какие орлы!
Орлы после команды Крамаренко «вольно» дошли до конца плаца и свернули на аллею, где остановились.
– Молодцы, мужики! – сказал майор. – Всем показали, как надо маршировать! Орденоносцы, поздравляю с высокими наградами. Вечером сбор, проставляться будете за нарушение устава!
Лица «отважных» и орденоносцев вытянулись – какое еще нарушение? Но Крамаренко с хитрой миной подмигнул, но по нарушению ничего пояснять не стал, сказал другое:
– Сейчас товарищи инструкторы, согласно этому графику, – в руках командира инструкторов волшебным образом появился листок, – распределяемся по учебным группам. Первое отделение сегодня берут… – майор посмотрел в листок, – лейтенант Андреев, сержант Степаненко, инструктор Гаврилов, сержант Кото-мин. Ведете курсантов в первый учебный класс.
Трое военных и пожилой мужик отошли в сторону.
– Второе отделение – лейтенант Денисов, сержант Бесхребетный, сержант Мишин, инструктор Пырьев. Второй учебный класс…
Пырьев стоял чуть враскоряку. Кавалерист? Как он вышагивал, Семен видеть не мог – инструктор слева-сзади был. На лице у него шрам, пересекающий лицо наискось. Семен предположил, что от сабли.
Пока майор распределял инструкторов по группам, многие наблюдали прохождение курсантских коробочек. Как прошли две последующие коробочки, инструкторы видеть не могли, зато сейчас воочию могли оценить марш остальных учебных групп. Особенно выделялся учебный взвод ПВО. Точнее, не совсем ПВО. На построении шепнули – все девчата студентки с математического факультета, пошли служить добровольно. А сотрудники особой группы, узнав специализацию, их перехватили. Вроде как шифровальщицами. Выделить женскому взводу помещение стало проблемно, поэтому решили разгородить казарму, где располагались ПВОшники. Вот название девчатам и прилипло по ошибке.
Выправка, отмашка, равнение, четко в ногу. Никто этому не удивлялся – почти у каждой золотой значок ГТО. Инструкторы, и не только они, невольно залюбовались прохождением девиц в форме.
А при их приближении мужики подтянулись, наливаясь важностью и выпячивая грудь, особенно имеющие награды. Даже Семен расправил плечи и покосился на свой орден.
– …Караваев! Старшина Брандт! – повысил голос майор. – Ваша группа шестая. Глаза не сломайте! Надулись, как аэростаты. Лица попроще сделайте. Распугаете девушек важностью своей!
Инструкторы засмеялись, но смотрели на четверку инструкторов уже практически с завистью. Пообщаться с девушками хотелось всем.
Тем временем курсанты выстраивались поперек аллеи. Командиры устремились к инструкторам.
– Командир второй учебной группы лейтенант Яковлев! – представился худой и невысокий парень. Под фуражкой короткая стрижка, почти наголо, но с напрочь седым ёжиком. На груди «За отвагу», полученная, очевидно, еще на фронте.
– Это к нам, – сказал Денисов, и четверка инструкторов, забрав лейтенанта, направилась к курсантам…

* * *

В этой квартире проживал не иначе как профессор. Николай Кириллович застыл перед полками, уставленными рядами книг. Платон, Федон, Аристотель – надписи на корешках еще с ерами и ятями. Привлекла внимание книга с какой-то вязью вместо букв. Попель вытянул фолиант, раскрыл и обнаружил вложенный лист, где убористым почерком было написано «Аль-Фараби – О разумѣ». Николай Кириллович перелистнул страницы, заметив множество бумажных закладок с пометками, но там была вся та же вязь. Арабского, в отличие от того, кто собирал эту библиотеку, комиссар не знал, пришлось вернуть книгу на место. Скользнув взглядом по корешкам, нашел Канта. Рядом стояли Гегель и Ницше. Естественно, на немецком. Попель вытянул труд Ницше и раскрыл, казалось бы, наугад, но выпало на закладку. В глаза сразу бросился текст, подчеркнутый карандашом:
– Was mich nicht umbringt, macht mich nur stärker, – прочитал он и сразу перевел: – То, что меня не убивает, делает меня только сильнее. Та-ак!
Удивленный внезапным открытием, перелистнул страницы и вчитался в текст, прекрасно понимая написанное напрямую без перевода.
– Вот так штука!
Книга вернулась на место. Кроме всего «прочего», он теперь немецкий в совершенстве знает.
Оставил же «наследство» неведомый посетитель. После того как он исчез, откуда-то вспомнилось имя его – Павел, а фамилия Свешников. Вот, значит, почему он так отреагировал на того бойца? После того как этот Павел исчез, ощущение дежавю стало постоянным, с небольшими перерывами. Особого беспокойства не вызывало, наоборот, помогало порой, и существенно. В беседах с бойцами, когда речь с трибуны говорил, даже песни к месту «сочинились». Точнее одна, у второй пока припев не рифмовался.
– Нам нужна победа! Одна на всех! – после этих слов, сказанных перед бойцами, и песня сложилась, которую быстро перенял весь личный состав корпуса, а следом песня разошлась по фронтам. Даже по радио стала часто звучать…
В гостиную, неся сверток с формой и мурлыча знакомый мотив, зашел Рябышев.
– Комкор-батяня, батяня-комкор… ну не звучит же, Кириллыч! – сказал он, прервав пение.
Попель развел руками. То, что по рифме подходило «батяня-комбат» он молчал в тряпочку, так как было объявлено – сочиняется про Рябышева.
Когда еще во время сражения под Дубно генерал спутал свой позывной, сказав вместо «папа» – «батя», то прозвище тут же приклеилось к командующему. А Николай Кириллович, после пассажа «а на войне как на войне», вдруг выдал текст песни. Только с припевом не вытанцовывалось, никак на «комкор» подходящей рифмы не находилось. Генерал даже поучаствовал, шутливо предложив: «Комкор-батяня, батяня-комкор, чего тебя мучит – понос иль запор?», но предложение было категорически отвергнуто. Тем более что стало известно, Дмитрия Ивановича прочат на должность командующего армии, то бишь он будет вообще – командарм.
Из коридора послышался тихий скрежет, затем «бом-м-м!» двенадцать раз.
– Полдень уже, – сказал Рябышев и сразу плотно прикрыл дверь.
Это для того, чтобы «бомы» не так слышно было. Большие напольные часы стояли почему-то в коридоре, а не в гостиной. Она же библиотека, она же рабочий кабинет, так как присутствовал большой стол с подставками, письменными наборами и большим светильником.
Квартиру им выделили на время командировки. Комендант Кремля дал сопровождающего с машиной, он и отвез кандидатов на награждение на временное проживание. Кто тут раньше жил и где бывшие жильцы находятся, не сказали, а Рябышев с Попелем уточнять не стали. Получили, мол, ключи с постельным бельем от управдома, и живите тут двое суток.
А квартира огромная. Широкий и длинный коридор, три большие комнаты и кухня. Правда, готовить на кухне некогда – печь надо топить. Заниматься этим некогда, поэтому обедать, ужинать оба ходили в столовую недалеко, а на завтрак были бутерброды с чаем. Кипяток для него приносила управдомша Марья Константиновна.
Вчера оба припозднились – Рябышев в Главном штабе, а Попель в политуправлении. Машина доставила обоих к дому почти в полночь. И только оба приготовились спать, как этот механический монстр под скрежет выдал двенадцать «бомов». Полпервого прозвучал один «бом» и каждый час по количеству, вырывая из сна комкора и бригадного комиссара. Терпения хватило на полтора часа. Вышли в коридор.
– GB, – прочитал на циферблате Рябышев. – У-у-у, зараза, и тут немчура спать не дает.
– Это швейцарские, – возразил Николай Кириллович. – Гюстав Бейкерк. В политуправлении такие стоят.
Рябышев попытался открыть дверцу, чтобы остановить часы, да не вышло – дверца не открывалась.
– Оставь, не ломай. В гостиную спать пошли, а то не выспимся.
Собрали в охапку постельное и перебрались в гостиную, где бой звучал глуше. Расположились на диванах и двери притворили плотнее. Однако заснули только в третьем часу…
– Под канонадой спалось лучше, – прокомментировал генерал-лейтенант. – Как хозяева спят под эти куранты?
– Привыкли…
На это Рябышев только хмыкнул. Странно, но под канонаду они тоже спать как-то привыкли. В любом положении – лежа под танком, на броне, сидя в башне, даже полустоя порой. А тут какие-то часы с курантами…
Генерал принялся снимать с гимнастерки три ордена Красного Знамени и прилаживать их на френч. Бригадному комиссару было проще – один орден Красной Звезды уже снят, осталось переставить на новую форму. Что ж, наград сегодня станет больше. Радует, только предчувствие какое-то имеется…
Он подошел к окну. Стекла были заклеены бумагой крест-накрест. Снаружи обычный двор. Если посмотреть левее – улицу видно.
– А из нашего окошка только улицу немножко.
Николай Кириллович вздохнул: вот опять наследство! Надо меньше странного посетителя вспоминать.
– По Москве бы погулять, – еще вздохнул комиссар. – Когда еще доведется?
– Погуляем, если время будет, – сказал Рябышев. – Где нам форму погладить, вот в чем вопрос? Как ты там говорил? А, наморщи-ка лоб!
Идиома «морщить лбы», как многие другие фразы и словечки, благодаря Попелю, стали часто использоваться в разговорах и уже не так напрягали комиссара.
– Тоже мне проблема, – ответил он, расправляя свой френч.
Новой формой их обеспечил комендант Кремля, заметив немного поношенные гимнастерки. Форма оказалась по размеру, ничего подшивать не надо.
Шевроны и петлицы только перешить. И придется это делать самим, так как денщики остались в расположении корпуса. Ну так не забыли, поди, молодость свою боевую…
– У Константиновны утюг спросить.
– Сам схожу, – сказал, поднимаясь, Дмитрий Иванович. – Марья Константиновна мне не откажет.
Конечно, не откажет. Боевой генерал, герой танкового сражения и будущий Герой Советского Союза, очаровал домуправшу до обожания.
Оставшись один, Попель немного посмотрел в окно, затем включил громкоговоритель. Сразу зазвучала песня «Я на подвиг тебя провожала», пела Ляля Сатеева. Песня уже заканчивалась, но Николай Кириллович невольно стал подпевать.
– Если ранили друга, сумеет подруга врагам отомстить за него! Если ранили друга, перевяжет подруга, горячие раны его.
– Ага, поёшь! – воскликнул Рябышев, входя и занося дух тлеющего угля.
В левой была чугунная подставка, в правой руке он держал большой духовой утюг, которым, словно кадилом, мерно размахивал. Вслед за утюгом струился дымок.
– Вот, – сказал Дмитрий Иванович, ставя чугунку на стол, а на нее утюг, – дали мне чудо-аппарат и углей насыпали. Погладимся, а через четверть часа нам еще и чаю принесут, с пирогами.
– От Советского информбюро! – громко сказало радио. – В течение ночи на четвертое июля продолжались бои на Двинском, Бобруйском, Ровенском и Тернопольском направлениях. На остальных участках фронта происходили бои местного значения…
Сводку они слушали вполуха. Ничего нового, ибо статистика по фронтам без цензуры была известна.
Пока находились в Главном штабе, их ознакомили и попросили составить собственное мнение, причем в письменном виде. Написанные эпистолии почему-то забрал сотрудник в гражданском, очень похожий на Калинина. На недоуменные взгляды пояснили – для изучения статистики по событиям, в чем Попель засомневался. Когда такое было? И зачем? Все равно в сводке о многом умолчат. И это правильно, но порой необходимо сказать правду, хотя бы небольшую её часть.
Для глажения освободили стол от письменных принадлежностей и светильника, укрыли одеялом и еще простынку сверху положили. Чугунную подставку с утюгом поставили на табурет рядом. Первым утюжить френч принялся Рябышев, его форма оказалась самая мятая. Попель же, наладив иголку с ниткой, стал пришивать нашивки и шевроны на рукава.
– Преодолевая огромные трудности, бьются с врагом советские танкисты, – произнесли по радио, и Попель с Рябышевым навострили уши. – Рота лейтенанта Талаина разведала расположение огневых точек противника и места сосредоточения его танков в районе селения Н. Орудия артдивизиона быстро подавили вражеские огневые точки, и стремительным броском наши танки обрушились на врага. В результате сражения было уничтожено 16 немецких танков и орудий. Образец исключительной отваги и прекрасного умения водить танк показал младший лейтенант Юхнич. Окружённый пятью фашистскими танками, он метким орудийным огнём расстрелял четыре вражеские машины, а затем, пустив свой танк па предельную скорость, сокрушительным лобовым ударом опрокинул последнюю вражескую машину.
Этого в прочитанных сводках не было. Информацию по описанному бою скорей всего взяли из направления на награждение, а их не читали.
– Напомни – сколько твой взводный Корешков подбил? – спросил Николай Кириллович, рассматривая на рукаве френча пришитую эмблему – ровно ли?
– Девять на своей тридцатьчетверке и двадцать один на трофее, – ответил Рябышев, расправляя рукав френча, чтобы пройтись утюгом.
Он накрыл рукав платком, набрав в рот воды из стакана, ловко распылил и поставил туда утюг. Чугунный монстр при этом громко шипел и парил. Перед тем как вернуть его на чугунку, Рябышев махал духовым утюгом, раскаляя угли внутри.
– Представление-то написал?
– А как же! Но подбитые на трофейном танке почему-то не засчитали.
– Как это? Ай, бл… – комиссар, пришивая шеврон, попал иглой в палец.
– А так! Девять и баста. Надо, мол, советским оружием врага бить! Я об этом перед самым отъездом узнал.
– Это нельзя так оставлять! – возмутился комиссар, потирая ранку.
– Я не оставлю! – Рябышев потряс громадой утюга, и тот выпустил немного дымка. – Мамлей чуть в танке не сгорел. На трофейной «тройке» продолжил воевать, а его…
Вот о чем в сводках надо наперво сообщать! Геройский экипаж уничтожил три танка и шесть бронетранспортеров, а когда тридцатьчетверку подбили, вытащил из горящего танка всех ребят из экипажа, только радиста-стрелка не смог – погиб. А потом, когда в результате неожиданного для противника удара захватили дюжину немецких танков, быстро освоил трофей и продолжил бить врага. Двадцать одна единица вражеской техники! Да на трофейном танке… а Корешкову только девять засчитали. Мол, выходит, что вражьим оружием лучше противника бить, чем своим советским?..
Это так оставлять нельзя! – подумал Николай Кириллович, любуясь идеально пришитыми шевронами. Пусть Рябышев через Главный штаб справедливости добьется, а комиссар этот вопрос с Мехлисом решит. Надо будет, и к товарищу Сталину обратится.
Много чего никогда не отразится в сводках. Да – немцев потрепали изрядно. Противник потерял почти всю бронетехнику. По слухам, во встречном бою погиб Герман Гот, но сведения не подтверждены. Тылы фон Бока растрепали знатно. Около двух тысяч пленных, захвачена уцелевшая бронетехника, много горючего и боеприпасов. Это все было в победном сообщении. То, что ГСМ и артсклады отбили свои же, потерянные во время немецких прорывов, умолчали. Умолчали, что Гудериан умудрился вырваться, неожиданно ударив в стык мехкорпусов, а парировать его удар не смогли. В самый разгар битвы немцы практически задействовали всю свою авиацию. Рубилово в небе было под стать танковому. Потери в истребительных полках страшные. Да что говорить – танковые корпуса потеряли до восьмидесяти процентов техники, а та, что своим ходом дошла, всю прямиком в рембаты отправили. А потери в личном составе…
То, что при такой победе пришлось отойти, тоже не сообщалось. Просто сказали – наши войска закрепились на подготовленных оборонительных рубежах. А причина была в том, что достаточных резервов у Юго-Западного и Западного фронтов в финальной стадии сражения не имелось. Быстро перекинуть резервы не смогли. А немцы оперативно перекинули резервы от группы армий «Север», задержав наступление фон Лееба на Ленинград. Однако сил у вермахта для наступления оказалось недостаточно. И на фронтах наступило затишье. Командование РККА, воспользовавшись паузой, вывело обескровленные танковые корпуса в тыл на переформирование…
– Эхма! – Чугунный монстр угнездился на подставке, а Дмитрий Иванович расправил френч. – Так, тут еще складка, – и утюг вновь качается перед тем, как опуститься на френч.
С нашивками Николай Кириллович возился недолго – делов-то, вот с петлицами немного попотел – тут стежки с обоих сторон скрытые нужны, и петлица плотная, так что берем наперсток и вперед.
Пш-ш-ш! – издал утюг и ухнул на подставку.
– Все, Кириллыч, – сказал Рябышев, – гладь скорее, а то угли дотлели уже.
Разложив свой френч так, чтобы было сподручнее справиться со складками на правой поле, Попель накрыл платком и схватил утюг, отворив на нем задвижку.
– Ого! – воскликнул он, начиная размахивать чугунной утварью. – Как подкалиберный весом.
– Не, – возразил генерал, – меньше, там шесть и три, тут чуть больше трех кило.
– Один хрен, тяжеловат. У нас, помню, был такой один на все село. Так легче был. Этим же, пока все перегладишь, можно руки неплохо подкачать.
– Это точно! – согласился генерал, начиная пришивать петлицы.
Наконец утюг разогрелся, комиссар мазанул проверочно по поверхности смоченным пальцем – шипнуло, после чего закрыл задвижку – не ровен час уголек вывалится, набрал в рот воды, распылил её на платок и опустил утюг на френч…
Перед тем как развесить награды, оба френча легли на диван, а Рябышев с Попелем принялись раскладывать ордена, чтобы ровнее прикрепить и оставить место для наград статутом выше.
– Чуть пониже, как думаешь? – Дмитрий Иванович смотрел, чуть прищурившись. Затем немного передвинул награды. – Во, так хорошо.
– Мне проще, у меня места больше.
– Не прибедняйся, Кириллыч. Наградами тебя не обойдут. Война не завтра кончится.
– Это точно… – вздохнул Попель, вспомнив «наследство», оставленное недавним гостем. Четыре года войны!..
Рябышев прикрепил награды, расправил френч, оглядывая критически, и накинул его на себя.
– Кириллыч, что за буча в «губке» была?
– Уже знаешь? Секретность, мать вашу!
– Так не простой комвзвода, поди. В штабе шушукались, да без подробностей.
– Георгий Константинович хотел меня в Главный штаб перетянуть. С Мехлисом до ругани дошло.
– И?.. – Рябышев застегнул френч и вопросительно взглянул на Попеля.
– Жуков убыл ни с чем. А Лев Захарович потом мне всю плешь проел.
– Он может, – согласился генерал. – Пойдем-ка в зеркало глянем.
Ростовое зеркало в резной оправе стояло рядом с напольными часами. Те как будто поприветствовали – под кратковременный скрежет отбили полчаса. Тут же постучали в дверь, она распахнулась и в квартиру вошла Марья Константиновна с блюдом, накрытым платком. Рябышев и Попель сразу принюхались – запахло вкусным печевом до умопомрачения. Следом женщина, в руках чайник и ведро с веником внутри.
– Товарищи командиры, а вот и пироги! – провозгласила комендантша. – А это Людмила, она прибраться пришла.
– Тогда, дорогие наши женщины, уборка подождет, прошу к столу!
Быстро убрали со стола все лишнее. Расставили чашки, заварили чай, расселись, Рябышев и Попель взяли по пирогу и успели их только ополовинить, как постучали в дверь – прибыл посыльный от кремлевского коменданта.
– Машина ждет, товарищи…

Глава 16

Трель телефона отвлекла от чтения экспертного заключения. Старший майор поднял трубку.
– Судоплатов у аппарата.
– Это Меркулов. Павел Анатольевич, машина уже ждет.
– Бегу.
Судоплатов сложил документы в папку, убрал её в сейф и вышел. Когда спускался на первый этаж, его перехватил комиссар ГБ третьего ранга.
– Ты заключение по Попелю читал?
– Не успел, папку перед самым звонком доставили.
– У меня с собой, – похлопал по папке Меркулов.
Они вышли из здания и спустились к машине. Сержант-водитель распахнул двери. Сели. Меркулов открыл папку, вынул листок и протянул его Судоплатову.
– Вот, почитай.
Машина тем временем выехала с Лубянки. Поворот на Театральный был перекрыт, и «эмка» свернула налево.
– На проезде и Манеже малярные работы ведут, – сообщил сержант. – На Ильинке тоже затор.
Через несколько сотен метров проезд сузился. По сторонам были наставлены странные конструкции – отрезки рельсов и швеллеров, сваренные Х-образно. А за ними вдоль зданий, закрепленные фалами, висели в воздухе аэростаты воздушного заграждения. Прямо посередине проезда торчала стволами установка ПВО. На крыше здания тоже угадывались наблюдатели за небом. Но внимание все же привлекли заграждения.
– Звездочка Гориккера, – пояснил комиссар ГБ третьего ранга.
– На ежа похожа, – сказал Судоплатов, и Меркулов согласился.
– Так… – Павел Анатольевич, поднимая лист и вглядываясь в текст.
– Учитывая некоторые особенности предъявленных фрагментов, – начал он читать, – можно с уверенностью сказать, что составивший их владеет несколькими европейскими языками, в частности: английским и немецким… – старший майор прервался и взглянул на Меркулова, – А Николай Кириллович владеет английским и немецким языками?
Меркулов просто ткнул в последующий текст.
– В то же время все речевые обороты и общая структура предложений свидетельствуют о том, что русский язык является для писавшего родным. Тем не менее на отдельных представленных фрагментах построения текста имеются отличия. А отдельные, это написанное после 27 июня? – спросил, прервав чтение, Судоплатов.
– Именно так, – подтвердил комиссар ГБ третьего ранга. – Взяли письма, распоряжения и приказы бригадного комиссара до удара на Дубно и все последующие. И разделили их, соответственно.
Судоплатов вновь смотрит в лист.
– Почерк на первой части образцов аккуратный, ровный, угол наклона умеренный, форма и размер букв равномерные, расстояние между буквами и словами среднее. Нажим легкий. Заполнение листа полное. Абзацы выделены. Грамматических и орфографических ошибок три на всю первую часть. Почерк во второй части неровный, угол наклона, форма и размер букв разнится, расстояние между буквами и словами не постоянное. Нажим средний. Заполнение листа полное. Абзацы выделены частично. Лингвистически текст наполнен словами, пришедшими из других языков, и в первой части не использовались. Ошибки отсутствуют. Грамматически и орфографически текст соответствует образованию, полученному после 1939 года. Стилистика выполнения текста очень близка к образцам объекта «Пепел». Однако все представленные образцы из обоих групп однозначно писались одним человеком. Старший эксперт-криминалист Михаил Иванович Полежаев.
– Хм… – Судоплатов задумался.
– Вот и думай, голова – шапку куплю, – прокомментировал Меркулов.
– Это точно, – хмыкнул старший майор. – Все, что касается «Пепла», не перестает удивлять и преподносить загадки.
– Двумя-тремя годами ранее это заключение вообще на обвинение в шпионаже потянуло бы … – проворчал комиссар ГБ третьего ранга, глядя в окно.
Машина уже повернула на улицу Куйбышева, и до Кремля осталось совсем немного.
– В какой-то момент у Николая Кирилловича наступило просветление, – сказал Всеволод Николаевич, продолжая смотреть в окно, – и он начал выдавать на-гора разумные мысли. Чего только предложение о шифровании сообщений стоит! И его вклад в разгром танковой группировки немцев неоспорим. Георгий Константинович зря хвалить не будет. А речи его как поменялись? Докладывали – песни петь начал. Хорошие.
– Песни – это хорошо, – согласился Судоплатов. – Вот кто он – контактер или фигурант?
– Судя по заключению, и то и другое. – Меркулов забрал лист у Судоплатова и сунул его в папку. – В любом случае с Попелем надо беседовать. Опираясь на деяния бригадного комиссара и заключение Полежаева, но без нажима.
– Хорошо бы успеть до награждения, – сказал старший майор, – а то потом не то настроение будет. Давления на Героя не поймут.
– Я коменданта попрошу нам помещение выделить, чтобы с товарищем Попелем поговорить, – Меркулов посмотрел вперед, где у Спасских ворот охрана останавливала прибывшие автомобили. – А ты, Павел Анатольевич, пока продумай, какие вопросы задавать.
– На месте разберемся.
Машина выехала на Красную площадь, и внимание привлекли некоторые изменения – на шпили Кремля и луковки церквей натянули чехлы, на арках Спасских ворот Кремля краской были нарисованы белые полосы, а саму площадь раскрасили так, что казалось тут обычные жилые дома. Правда, сразу видно, что рисованное. Может, с высоты реалистичней?
У Спасских ворот скопилась небольшая очередь из машин. «Эмка» остановилась. Командир в звании капитана под бдительным надзором наряда проверял документы у пассажиров.
– Товарищ комиссар ГБ третьего ранга, товарищ старший майор, – обратился командир, когда очередь дошла до них, – капитан Иванов, предъявите документы.
Меркулов и Судоплатов передали свои удостоверения сержанту, а тот, добавив свое, протянул для проверки. Капитан явно знал в лицо обоих, но скрупулёзно проверил все документы, наличие спецотметок и сверил фотографии с «оригиналами».
– Все в порядке, можете ехать.
– Капитан, – обратился Меркулов к Иванову, – зачем полосы нарисованы?
– Для ориентировки в ночное время, – ответил тот, козырнув, и шагнул к следующей машине.
У Кремлевского дворца оба вышли, и машина отъехала, освободив проезд для следующей. Осмотрелись. Маскирующая раскраска внутри Кремля тоже была нанесена. Окна на первых этажах уже были оклеены бумагой крест-накрест. На верхних наклейка еще проводилась.
– Вчера читал сводку от ПВО, – задумчиво сказал комиссар третьего ранга. – За полторы сотни километров до Москвы наши высотники отогнали одиночный «юнкерс». Явно аэрофотосъемку вел…
Судоплатов понял, что Всеволод Николаевич намекает на рекомендации из тетради капитана Жукова.
– Пусть твои сотрудники подготовят рекомендации по Горькому… – Меркулов прервался на мгновение, – минимум в трех экземплярах. Отошлем в НКВД города, пусть работают по всем направлениям – усиливают ПВО города, антидиверсионную работу, профилактику проводят…
– Сделаем, – ответил старший майор.
Пока стояли, отвечали на приветствия прибывающих на награждение. Таковых было много.
– Рябышев и Попель уже прибыли, наверно, – заметил Павел Анатольевич.
– Ты тогда проходи, пока осмотрись, найди Николая Кирилловича, поговори на отвлеченные темы, – сказал Меркулов, – а я к коменданту. Попрошу найти помещение поближе к Георгиевскому залу…

* * *

Великолепие Кремлевского дворца завораживало. Есть на что посмотреть, и хорошо, а то еще на входе появилась некая нервозность. Сначала Николай Кириллович посчитал это обычным мандражом перед награждением. Было что-то похожее перед вручением орден Красной Звезды когда-то. Естественно, награда предстоит гораздо значимей. Однако волнение и нервозность имеют разные причины. И дело явно не в награждении. Если бы не война, может, и волновался бы. Но после тяжелых боев, когда нагляделся всякого, когда любая боязнь стала чем-то привычным и незаметным, подобная нервозность становится такой же незначительной мелочью. Имелось предчувствие. Что-то произойдет, что изменит судьбу. Комиссар задумался, припоминая события из «наследства» гостя, но ничего такого не находилось. Единственное что – почему-то казалось, что первое награждение медалью «Золотая Звезда» с присвоением звания Герой Советского Союза должно быть только через три дня – восьмого июля. Даже имена некоторых кандидатов «вспомнились» – Жуков, Здоровцев и Харитонов – летчики-истребители, что совершили тараны немецких самолетов. Про их подвиг и то, что герои представлены к высокой награде, по радио говорили, как говорили о награждении его и Рябышева. Но Николай Кириллович был уверен, что об этом он не по радио услышал, а знал заранее. Только радио напомнило…
Может, это знание и есть причина беспокойства?
– Волнуешься? – спросил Рябышев.
– Есть немного, – кивнул Попель.
– Брось! И так последнее время как не в себе.
– Так заметно? И давно я не в себе?
– А как нас «мессера» тогда в поле накрыли, – хмыкнул генерал. – Я-то тебя давно знаю. Сразу заметил, а потом и остальные замечать стали.
– И что теперь?
– Да ничего! Война ведь. Помнишь, как в песне – смерти в глаза смотрим и на брудершафт с нею пьем.
– В песне иначе.
– Не важно. Если после первого боя человек не свихнулся, то разуметь точно по-иному станет, так что это нормально.
– Вообще-то это я эти слова как комиссар должен говорить.
– Вот и хорошо, что ты это понимаешь! Оставь, лучше полюбуйся-ка на эту красоту!
«И действительно, – подумал комиссар, – чего это я?» И переключился на окружающую обстановку – есть же на что посмотреть. Когда еще в Кремле побывать доведется?
Тут бы пройтись не спеша и каждую залу осмотреть, но нельзя – протокол, который неукоснительно требуют соблюдать. В каждом зале, у каждой двери сотрудники из УКМК НКВД, что тщательно следят за порядком. Если кто-то отклонится, немного задержится, то непринужденно поясняют, куда надо идти. Вот ковровая дорожка, прямо по ней, а экскурсии… после войны, товарищ генерал…
Красное крыльцо, Владимирская палата, Георгиевский зал… у каждой палаты имелся свой шарм. Много ли рассмотришь, без задержки проходя через палаты.
Впрочем, в Георгиевском зале, где намечалась церемония награждения, одергивать точно не будут, есть на что посмотреть.
Кружева белого и золотого тонов, чудесная лепнина стен и колоннад, на которых поставлены статуи побед. На полу сверкает изумительной красоты паркет, который в центре укрыт ковровыми дорожками. Все это великолепие освещают шесть массивных ажурных люстр и несколько десятков светильников.
Напротив дверей в Александровскую залу стоит длинный стол для президиума, накрытый кумачом. И ряд стульев за ним. Несколько рядов стульев напротив. Судя по количеству – на шесть десятков человек. Однако в зале находится от силы тридцать – не все еще прибыли. По протоколу первыми будут вручать медали «Золотая Звезда» Героям Советского Союза, следом ордена. В списке героев двадцать три человека. Остальные орденоносцы?
Номинанты стоят малыми группами. Беседуют. Знакомых среди них Николай Кириллович не заметил, так, несколько человек разве что шапочно.
Заинтересовали множество мраморных досок, что находились с боков за колоннами. Вместе с Рябышевым выдвинулись ближе к стене. Присмотрелись.
– Смотри-ка, тут номера бригад, полков, батальонов.
– Имена Георгиевских кавалеров тоже. Может, и наши тут выбьют?
– Вряд ли, – хмыкнул Попель, – тут только Георгиевские, хотя…
И Николай Кириллович припомнил , что в 1943 году введут орден Славы, который являлся прямым наследником Георгиевского креста, ибо муаровая лента будет иметь георгиевские цвета. Но заслужить эту награду не светит ни комиссару, ни генералу, так как по статуту орденом будут награждаться рядовой и сержантский состав. Впрочем, загадывать комиссар не стал – когда это еще случится, и озвучивать эти мысли тоже. И так отметился больше некуда.
С мраморной плиты взгляд скользнул выше, на статую, а затем на сводчатый потолок. Точнее на край, ближе к стене, почти над головой. От чужих воспоминаний стало не по себе, так как он стоит аккурат на том месте, где примерно через месяц немецкая бомба проломит крышу дворца. Случится это или нет, гадать сложно. Но немецкий фугас не детонирует. Факт сам по себе жуткий. И знание этого вновь вызвало беспокойство. Многие знания – многие печали. Только деться от этого некуда, теперь с этим жить…
Попель присел на банкетку, что стояла у мраморного камина, а Рябышев, пробежав взглядом соседние памятные таблички, вернулся и присел рядом.
– А ведь правильно, что это все оставили! – сказал он. – Пусть все знают – Родина своих героев не забыла. Ты чего, Кириллыч?
– Да так… предчувствие, – и Попель посмотрел вверх.
Туда же глянул и Рябышев, но, не найдя ничего такого, осмотрелся.
– О, вон Георгий Константинович и Борис Михайлович!
Попель посмотрел налево, действительно – в небольшой группе военных идут два начальника Генштаба, бывший и нынешний. Жуков и Шапошников разговаривали на ходу, причем Борис Михайлович с жаром что-то говорит начальнику Генерального штаба, будто доказывая, а тот во всем соглашается. И маршала именно это не устраивает, видимо, хочет услышать контраргументы, подискутировать, чтобы выработать правильное решение.
Николай Кириллович обоих очень уважал. А после последних событий Георгия Константиновича особенно. Если не он, такого разгрома немцев не случилось бы. Именно благодаря Жукову штаб Юго-Западного фронта, а затем штабы соседних фронтов вышли из сумбурно-дерганых метаний и заработали четко и размеренно. Этому способствовала налаженная связь и своевременные донесения с применением предложенной Попелем системы шифрования, которую ввели в приказном порядке. Причем за несоблюдение строго спрашивали.
Жуков сразу вник в прогрессивность предложений бригадного комиссара по радиоборьбе и продавил выделение мощных радиостанций для глушения диапазона, на которых работали вермахт и люфтваффе. Нашли всего три подходящих по мощности, также применили немецкие трофейные, но даже такое малое количество глушилок здорово помогло.
Применяли их на основных направлениях немецких ударов. И начался разброд в действиях частей вермахта. Не то чтобы бардак – на уровне подразделений порядок остался. А вот на более высоком уровне иногда проявлялась несогласованность. В донесениях описывались случаи, когда люфтваффе бомбило колонны вермахта, немецкая артиллерия стреляла по своим, один раз даже сцепились два пехотных подразделения. Один такой рапорт Николай Кириллович читал лично и с командиром разведгруппы беседовал. Так старлей рассказывал – вступили во встречный бой с противником, начали отход через балку, вдруг позади стрельба – противник с другой стороны. Связали боем и начали отход по балке. И хотя в прикрытии осталось по пулеметчику на оба направления, интенсивность перестрелки увеличилась. Командир понаблюдал за боем, понял, что связи у противника нет, поэтому они считают, что ведут бой с русскими и долбят по врагу злобно и с огоньком. Почувствовав себя лишними на этом «празднике», разведчики ушли через овраги. Что говорить – красноармейцы пользовались отсутствием связи с выдумкой – при подлете немецких бомбардировщиков обозначали ракетами свои позиции первыми. И, несмотря на запоздалые ракетные сигналы немецкой пехоты, люфтваффе вываливало свои бомбы именно на камрадов, что вызывало злобный смех красноармейцев.
Естественно – немецкое командование в причинах неудач разобралось быстро, но выработать действенный метод борьбы с мешающими нормальной связи русскими радиостанциями не вышло. Пеленгация давала направление и примерную точку нахождения русских глушилок, но когда артиллерия разворачивалась и наносила удар, то он приходил уже в покинутое место, ибо связисты, что занимались радиоборьбой, тоже оказались не лыком шиты – долго на точке не работали и меняли дислокацию с разной периодичностью. Причем голосовую радиосвязь забивали песнями – это предложение самого Георгия Константиновича. И в разгар боев на немецких волнах очень громко звучало «Вставай, страна огромная», а как каждую станцию оборудовали минимум двумя проигрывателями, то началась сущая какофония – одновременно включали пару песен, и в эфире разобрать что-либо стало вовсе нереально. С морзянкой поступили еще проще – забивали эфир хаотичными сигналами, благо что за ключ можно было посадить любого, знай стучи, как команду дали, а что именно – без разницы.
Все сражение, начавшееся танковым рубиловом под Дубно, выход двух фронтов в тыл танковых групп Гота и Гудериана, все локальные сражения, как с западного направления, так и восточного, когда окруженные Гот и Гудериан, почувствовав топливный и снарядный голод, развернули свои танковые клинья обратно.
Своевременное обеспечение боеприпасами, техникой и резервами – это в основном заслуга Жукова. Георгий Константинович работал круглые сутки, четко реагируя на изменения обстановки двух фронтов. Спал урывками, порой по получасу в сутки, и старался не выпускать из личного внимания даже незначительные детали.
Все деяния, несмотря на многочисленную критику, а её было достаточно, тянули в совокупности на Героя Советского Союза. Однако Жуков отказался, а когда ему стали выговаривать, позвонил Сталину. Был долгий разговор, в результате которого вместо одного к высокой награде представили двоих – генерала Дмитрия Ивановича Рябышева и бригадного комиссара Николая Кирилловича Попеля. Жукова же представили к ордену Ленина…
В зале стало немного шумнее – присутствующие стали приветствовать маршала и генерала армии.
Рябышев и Попель тоже встали. Маршал и генерал армии ответили на приветствие, пошли было дальше, однако Жуков заметил генерала и бригадного комиссара и сказал об этом Шапошникову.
Борис Михайлович посмотрел на Рябышева и Попеля, его лицо посветлело, привычная сутуловатость куда-то пропала, и он направился к ним.
– Вот они! Голубчики! – воскликнул маршал, приветствуя обоих. – Здравствуйте, здравствуйте!
– Здравия желаем, товарищ маршал, товарищ генерал армии! – браво гаркнули генерал и бригадный комиссар.
– Видишь, Георгий Константинович, какие орлы? – Шапошников повернулся к Жукову. – И ведь как славно воевали! Не только умело врага били, но и в плен немало взяли!
– А предложение товарища Попеля взять? – начал говорить Жуков. – Хочу сказать, что нами внесено предложение – создать отдельные батальоны радиоборьбы. Они показали максимальную полезность. А показанная эффективность – это ваши рекомендации, Николай Кириллович!
– И да, кстати, – продолжил Шапошников, – мы с Георгием Константиновичем как раз обсуждали примененные в сражении новые тактические приемы и методы борьбы с вражеской бронетехникой, ту же радиоборьбу взять, и многое другое. Это стоит тщательно обдумать. Многое необходимо взять на вооружение, так как фактически они уже показали высокую эффективность. Многое, по моему мнению, прописать в уставе.
– Об этом пока рано говорить, – возразил Жуков.
– Согласен, – кивнул Борис Михайлович, – но и медлить нельзя. Эти недели боевых действий показали – устав устарел, многое необходимо поменять.
– Торопиться не стоит, – вновь возразил Жуков. – Перед тем как прописывать в уставе, стоит обкатать тактику применения танковых групп и засад на всех фронтах. И те же узлы обороны.
– Сама по себе тактика узлов обороны не нова, – Шапошников прокашлялся. – Еще когда наши предки мечами воевали, крепости ими и являлись. В гражданскую порой бывало подобное. Но в современных условиях такой подход в ведении боевых действий не рассматривался, считаясь бесперспективным. Но результаты применения ваших предложений, Николай Кириллович, показали, что это была ошибка.
– Кстати, – Шапошников взглянул на Попеля, – не решили еще в Генеральный штаб перейти?
И, видя легкое недоумение Николая Кирилловича, поглядывающего на Жукова, пояснил:
– Это моя инициатива, – улыбнулся Борис Михайлович. – Я попросил об этом Георгия Константиновича.
– Но зачем?! Что я в Генеральном делать буду?
– Не прибедняйтесь, Николай Кириллович, – прищурился Шапошников. – Вам не просто так выборку сводок давали и просили свое мнение составить. Вы за двадцать минут без карты не только разложили по полочкам обстановку, но и спрогнозировали действие противника. Показательно, что независимо от вас, сотрудники штаба выработали аналогичную справку, но за больший срок.
– Хм… – смутился Попель, задумавшись. – А почему листы с аналитикой забирал не штабист, а какой-то гражданский?
– Это сотрудник из МУРа, он в группу при ГБ входит. У них какой-то свой интерес к обстановке на фронтах.
Это заставило комиссара задуматься.
– Товарищ маршал, – обратился к Шапошникову Рябышев. – Тут просьба есть. У меня взводный за все сражение подбил тридцать немецких танков и бронетранспортеров. Подтвержденных. Но в наградной вписали только девять.
– Почему? – удивился Шапошников, а Жуков нахмурился.
– Как мне пояснили в штабе фронта – двадцать один танк был подбит на трофее, что умаляет боеспособность советского оружия.
– Я не в курсе, – сказал Георгий Константинович, когда на него вопросительно посмотрел маршал. – И обязательно с умником или умниками разберусь.
– Уж разберись, голубчик, – кивнул Борис Михайлович. – И пусть о герое вся страна знает! Сколько врагов уничтожили. Вот два героя стоят. Командовали разумно, да так, что гоняли немецких генералов в хвост и гриву, одного так вообще в плен лично взяли.
– Товарищ маршал, – обратился Рябышев, когда Шапошников умолк, – по гибели Гота информация подтвердилась?
– Пока не известно. Но это не у меня надо спрашивать, а у нашей разведки. Вон товарищи из ГБ идут, у них и спросим.
Комиссар ГБ третьего ранга и старший майор первым делом поприветствовали маршала и генерала армии, поздоровались с Рябышевым и Попелем, только потом Меркулов ответил на вопрос:
– По нашим данным, Гот получил тяжелое ранение. Это все, что известно на сегодня.
– Эх, не додавил товарищ Волков этого гада! – посетовал Рябышев.
– Если так смотреть на ситуацию, – пробубнил Попель, – то и мы тоже хороши – Гудериана-то упустили.
При всей серьезности сказанного вышло как-то по-детски уморительно, и стоящие не сдержали улыбок.
– Вы, голубчик, зря утрируете, – сказал Шапошников. – Гудериан сильный тактик, в момент щелочку в наших силах углядел, его не зря сами немцы прозвали Быстрый Гейнц. И насколько мне известна оперативная обстановка на тот момент, шансов парировать удар танковой группы Гудериана практически не было.
– Я дополню, – вмешался Жуков, – на тот момент наши танковые корпуса уже потеряли большую часть техники и личного состава. А Гудериан ударил в стык, собрав в единый кулак всю боеспособную технику. Кроме того, информация о прорыве поступила с запозданием, и быстро перебросить резервы для парирования не вышло.
– Зато замечательно вышло с группой Гота, – улыбнулся Борис Михайлович и, посмотрев на комиссара ГБ третьего ранга и старшего майора, продолжил, сменив тему: – Я хочу воспользоваться моментом, чтобы поблагодарить нашу разведку за своевременную информацию о действиях противника. И Георгий Константинович меня поддержит.
– Поддержу! – кивнул Жуков, при этом несколько загадочно посмотрев на товарищей из ГБ.
Меркулов с Судоплатовым переглянулись. У обоих возникла одинаковая мысль, но озвучивать не стали. Из всех присутствующих настоящий источник знали двое, то есть комиссар ГБ третьего ранга и старший майор, Шапошников частично, а Попель вероятно. Георгий Константинович более чем частично – первичку сводных данных от разведотдела дополнил докладными и рапортами от бригадного комиссара. Логика с интуицией у Жукова на высоте – о многом мог догадаться, недаром глянул с прищуром. Но с начальником Генерального штаба можно поговорить потом, а сейчас имеется срочное дело.
– Мы тоже воспользуемся моментом, – сказал комиссар третьего ранга, – нам надо успеть до начала церемонии награждения приватно побеседовать с товарищем Попелем.
– Только не сватайте Николая Кирилловича к себе, – хмыкнул маршал. – Мы с Георгием Константиновичем первыми предложили бригадному комиссару работу в Генеральном штабе.
Меркулов с Судоплатовым вновь переглянулись.
– Это не нам и не здесь решать, – ответил комиссар ГБ третьего ранга. – Пойдемте, Николай Кириллович, у нас мало времени.
Первым двинулся Меркулов, за ним Попель, следом Судоплатов, явно ощущая пристальный взгляд Жукова.
Не доходя до прохода во Владимирскую залу, Меркулов свернул к дверям, ведущих в аванзал. Сотрудники УКМК НКВД распахнули створки и сразу прикрыли, как троица миновала створ.
– Проходите, Николай Кириллович, садитесь, – сказал комиссар ГБ третьего ранга, показывая в угол залы, где к угловой кушетке, что около каминного окна, приставили обычную кушетку.
Попель сел на угловую, Меркулов с Судоплатовым присели напротив.
– Николай Кириллович, – начал комиссар ГБ третьего ранга, – наше внимание к вам не случайно. Ваша деятельность…
– А что с ней не так? – насторожился Попель.
– Все так, – ответил Судоплатов. – Но изменились вы кардинально.
– Так война, – пожал плечами бригадный комиссар. – Она всех меняет.
– Согласен, но в вашем случае все началось 27 июня, не так ли?
Попель вновь пожал плечами. Напряженность и волнение ему удалось удержать, хотя опытные разведчики заминку заметили сразу.
– То, что произошло с вами 27 июня, очень сильно изменило вас, – произнес Меркулов.
– У вас открылось тактическое и стратегическое мышление, – стал перечислять Судоплатов. – Большая часть запланированных действий танкового сражения, начавшегося под Дубно, исходила от вас.
– Песни сочинили, да какие! – улыбнулся Меркулов. – Вся страна распевает. «И, значит, нам нужна одна победа. Одна на всех. Мы за ценой не постоим!»
– Поменялся стиль речи, – продолжил Судоплатов, – и почерк изменился. Причем сильно.
– Ваш почерк до 27 июня, – сказал уже комиссар ГБ третьего ранга, – очень сильно отличается от такового после.
– Грамматика, орфография, стиль, информативность написанного, – перечислил старший майор. – И речи ваши стали взвешенными, правильными. Будто вы в одно мгновение академиком стали.
– Что же в этом такого, спросите вы? – Меркулов подался чуть вперед.
Николай Кириллович смотрел то на одного, то на другого, понимая, что товарищи из ГБ не зря разыграли этот спектакль, постепенно подводя его к требуемому результату. Это тревожило. Сказать чистую правду? Тогда как объяснить его состояние с двумя сознаниями? Озвучишь – упекут в дурку в момент. Что же делать?
– Что же в этом такого? – вздохнув, спросил Николай Кириллович, продолжая размышлять о вариантах объяснения.
– Ничего, – сказал Меркулов, – если бы не некоторая информация, полученная из разных, независимых друг от друга источников.
– Причем люди, что передали эту информацию, – произнес Судоплатов, – тоже в короткий срок изменились кардинально. Точь-в-точь как вы.
– И эта информация оказала большое влияние на обстановку на фронтах, – понимая, что лучше идти навстречу, сказал Попель.
Лица обоих разведчиков посветлели, но продолжению беседы помешали – двери с парадной лестницы распахнулись, и в аванзал вошла группа из нескольких человек. Первым шел Сталин, чуть отстав, Берия, за ним в ряд шли Калинин, Жданов, Ворошилов. Их сопровождала пара охранников с Власиком.
Меркулов, Судоплатов и Попель вскочили.
Иосиф Виссарионович на ходу поднял руку, жестом показав позади идущим, идите, мол, а сам направился к троице. За ним последовал только Берия.
– Здравствуйте, товарищи! – поздоровался первым Сталин.
– Здравия желаем, товарищ Верховный Главнокомандующий! – четко выдохнули Меркулов, Судоплатов и Попель.
– Вах, оглушили, – улыбнувшись, проворчал Иосиф Виссарионович. – Я пока председатель Государственного комитета обороны! Николай Кириллович, – Сталин прищурился, – вам надо пройти в зал для награждения, сегодня ваш день.
После чего, взяв под локоток бригадного комиссара, двинулся к проходу в Георгиевский зал.
– А завтра вы все товарищам расскажете, ничего не утаите, – сказал он Попелю. – Даже невероятное…
Лаврентий Павлович знаком подозвал Меркулова и Судоплатова.
– С товарищем Попелем побеседуете завтра, – тихо сказал нарком. – Сейчас вы, Всеволод Николаевич, езжайте в управление, в канцелярии вас папка с материалами ждет. А вы, Павел Анатольевич, на базу особой группы, и прихватите майора Ильина. Пепел-пятый очнулся. Выясните – когда можно будет побеседовать с ним…

Эпилог 1

В ушах стоял звон. Тошнило. Мир качался и плыл. Андрей приподнялся, но прострелило руку и сильно заболела голова. Он невольно застонал. Новая попытка – медленно, чтобы не потревожить голову и руку, поднялся, прищурился, поморгал – глаза слезились от едкого дыма, и что творится вокруг, удалось разглядеть не сразу.
Все вокруг изрыто дымящимися воронками. Чадила раскуроченная взрывом полуторка. Догорала опрокинутая телега по ту сторону дороги. И тела, тела, тела…
– Мама, Анька, вы где? – позвал Андрей.
Взгляд наткнулся на что-то знакомое. Кусочек ткани в горошек, туфля и засыпанная землей…
– Мама? Мама-а-а!
Андрей истово рыл землю, срывая ногти, до крови закусив губу. Правая рука слушалась плохо и почти не чувствовалась, но он рыл. Показалась голова. Ощупав спутавшиеся волосы, понял – мама лежит лицом вниз. Стал отгребать землю. Отрыл руку. Потянул, от усилия потемнело в глазах и мир вновь поплыл. Борясь с тошнотой и плача от боли, Андрей тянул изо всех сил. Земля выпускала маму неохотно. Пот заливал слезящиеся глаза, и мальчишка не сразу увидел сестру. Аня лежала под мамой. На остекленевшие глаза сыпалась земля. Андрей упал на колени.
– Мама… мамочка… нет… нет… – плача, шептал он.
Он вспомнил взрывы, вой самолетов, как бежали от дороги, как мама толкнула его в яму, схватила Аню, но укрыться не успела – огненные трассы с пикирующего самолета прошили обеих, а потом взорвалась бомба и что-то горячее впилось в руку…
Мамино лицо было серым, холодным. Полуоткрытые глаза безжизненны. На животе и спине большие почерневшие от земли кровавые пятна…
Андрей знал, как выглядит смерть. Три года назад на его глазах бандиты убили отца. Мальчишку, забившегося под телегу, – не тронули. Андрей тогда долго сидел, держа папину голову. Теперь одной рукой он обнимал маму, второй гладил сестренку, смотрел в небо и тихо плакал…
По дороге, огибая разбитую технику, воронки и обходя мертвецов, торопились люди. Без вещей, налегке, они спешили добежать до леса. По сторонам не смотрели, больше в небо. Какое дело до одинокого мальчишки, копающегося около мертвых тел? Погибших от налета штурмовиков много, каждому не поможешь, свои бы ноги унести. Один мужик остановился было, заметив парнишку, покричал ему, но тот будто ничего не слышал. Мужика схватили за руку пара баб и потащили дальше.
Потом на дороге появились красноармейцы. Шли неровным, растянутым строем. Усталые, запыленные, многие с бинтами поверх гимнастерок. Первыми шествовала пара бойцов – один с пулеметом «максим», второй с колесным станком на плечах.
Тот, что с пулеметом, остановился, заметив развороченную взрывом полуторку, выдохнул: «Перекур», аккуратно уложил «максим» на кусок обгорелой доски и направился к тому, что осталось от машины. Напарник сбросил колесный станок, достал кисет, ловко свернул самокрутку и закурил. Мимо протопали красноармейцы. Замыкающий с петлицами сержанта остановился.
– Устали, что ль, Васягин?
– А то нет, – пыхнул дымом боец. – Три версты под «максимкой».
– Так сами смены не просили, – хмыкнул сержант, глядя на бойца, что у разбитой полуторки что-то высматривал. – А Гордеев что там потерял?
– Сходи и спроси, – огрызнулся Васягин.
– Поговори у меня, – пригрозил сержант и крикнул замедлившим шаг красноармейцам: – Стой, перекур. По сторонам смотреть! За небом следить!
Сержант смачно сплюнул и пошел к полуторке. Гордеев отошел от полуторки дальше и стоял как-то странно, смотря куда-то вниз. Сержант за малым не дошел – зацепился взглядом за ребристый гранатный бок. Посмотрел внимательно вокруг – заметил еще несколько таких же среди рассыпанных патронов, ковырнул сапогом землю, наклонился и поднял гранату. Глянул на разбомбленный ГАЗ-АА и понял – полуторка везла боеприпасы и попала под авианалет. Взрыв раскурочил грузовик, возможно, часть груза детонировала, часть раскидало. И теперь тут можно набрать патронов и с десяток Ф-1 без запалов, но, если поискать, авось найдутся и они. Как же боеприпасов не хватало в бою! Сержант в сердцах сплюнул.
– Ведите батальон, сержант, на новый рубеж… – тихо, но зло проворчал он. – Батальон, мать его, в восемнадцать человек…
Он сунул корпус гранаты в карман, сказал громко:
– Гордеев, чего там встал как истукан?
– А ты сюда подойди, сержант. Подойди!
Когда он приблизился, Гордеев ткнул пальцем вниз. Сержант глянул и оторопел – у края неглубокой воронки лежало двое убитых – женщина и маленькая девочка. Но не это поразило сержанта, на мертвецов он уже нагляделся, вон их сколько вокруг. Сам смерти в глаза заглянул не раз. А то, что в воронке голыми руками копал могилу парнишка лет одиннадцати-двенадцати, и то, что у пацана были красные опухшие глаза, кровоточащая рана на руке и абсолютно седые волосы.
– Видишь? – прохрипел Гордеев, вновь стискивая руками голову. – Ты его видишь?!
– Вижу, не слепой.
– Понимаешь, что это значит?
– Что это значит? – переспросил сержант, отводя взгляд – стыдно было в глаза мальчишке смотреть.
– Непонятливый ты, старшой, – услышал он хриплый ответ. – Не пойду я дальше!
– Чего? – удивился тот. – Сбрендил?! Забыл, что бывает за невыполнение приказа?
– Приказа, говоришь? – зашипел в ответ Гордеев. – А помнишь, что в уставе написано? Защищать родину мужественно, умело, с достоинством и честью, не щадя своей крови и самой жизни. Есть там такое?
Сержант промолчал. Прав Гордеев. Прав бывший командир, а ныне красноармеец. Но приказ…
Сержант злился, потому что не мог принять решение. Хреновый он сержант. Растерялся, а Гордеев нет. Именно он вывел остатки батальона. Еще лично вынес уцелевший пулемет и тащил его на себе с напарником, не прося подмену. Кроме того, все бойцы, что прислушивались к разговору, о прошлом Гордеева знали.
– Вот она, родина, – хрипло сказал Гордеев, поведя рукой вокруг. – Там родина, – указал на восток, – а там враг топчет родину, – на запад. – А вот он, – показал на мальчишку, – тоже родина…
Крепко взял сержанта за плечо и выдохнул почти в лицо:
– Этак можно до Москвы доотступаться? – И лицо Гордеева болезненно перекосилось.
Тут он перехватил взгляд мальчишки.
– Вот что я скажу, сержант, – прохрипел Гордеев натужно, – тут мой личный рубеж. Оставь «максимку» и веди людей, сержант, выполняй приказ…
Оттолкнул. Отцепил саперку, спустился в воронку, мягко отстранил мальчика.
– Посиди, малец, отдохни, – и принялся копать могилу. – Если враг навяжет нам войну, – хрипел он, работая лопаткой, – Рабоче-крестьянская Красная армия будет самой нападающей из всех когда-либо нападавших армий… малой кровью, сука… на чужой земле…
Сержант вдруг обнаружил, что бойцы, незаметно сгрудившиеся за спиной, переглянулись. Двое спустились в воронку, с лопатками в руках и заменили Гордеева. Тот выбрался, вонзил саперку в грунт и посмотрел вокруг. По его пристальным взглядам сержант понял – Гордеев выбирает место под пулемет. Красноармейцы тем временем стаскивали погибших в одно место. А подменная пара копателей вместо отдыха собирала боеприпасы вокруг разбитой полуторки. Сержант вздохнул, вынул гранату из кармана и окликнул бойцов:
– Митяев, Аничкин, взрыватели к «эфкам» поищите…
Позицию для пулемета подготовили быстро. Выкопали неглубокий окоп, насыпали бруствер, установили «максим» без щитка и обгорелым мусором замаскировали. Гордеев поводил стволом влево-вправо, вверх-вниз и чуть довернул станок. Положили на ствол запыленную тряпку и подсыпали земли. Отличная позиция для внезапного огня – по полю не обойти, все простреливается. И пулемет хорошо замаскирован среди всякого дымящегося хлама – не обнаружат, пока не откроет огонь. Мудрить с запасными позициями и набиванием запасных лент смысла не было – одинокий станкач обречен, и как выразился Гордеев – одной ленты ему до конца жизни хватит.
Пока возились с пулеметом, красноармейцы бережно уложили тела погибших в выкопанную могилу, укрыли лица и стали засыпать. Мальчишка, кем-то перевязанный, с рукой на завязке, не проронил ни звука. Когда все пошли к дороге, один из бойцов хотел мальчишку увести, как тот внезапно сиганул в поле. Красноармейцы недоуменно проводили его взглядами. А он вдруг пропал. Один боец сходил к тому месту, посмотрел, вернулся.
– Как сгинул! – пожал плечами. – И чего убегал?
– Жаль, пацана, пропадет…
Но внимание переключилось на дорогу. От леса летела телега. Мужичок нахлестывал лошадку, пытаясь править меж ухабами и воронками. Удавалось плохо. Увидев стоящих красноармейцев, заорал:
– Немцы! Там немцы!
В этот момент лошадка перемахнула солидную воронку, а телега миновать её не смогла. Передний ход провалился, потом его подбросило, ось выскочила из подушки, одновременно слетели оба передних колеса, насад ткнулся в грунт, и возница выпорхнул вслед за вожжами, так как необдуманно намотал их на руки. Рухнул на переднюю ось и поволочился вслед за напуганной лошадью. И если бы бойцы её не перехватили, волокла бы она возницу долго, и вряд ли бы он уцелел.
– Немшы! – повторил он, выплюнув пару зубов и утирая кровь. – Едут, не торопятша, шволоши!
Бойцы помогли ему – где распутать упряжь, а где и вовсе срезать ремни. После чего мужик ускакал верхом.
– Всё, сержант, – сказал Гордеев, – веди людей. А я тут немцев придержу.
– Ты чего раскомандовался тут?! – возмутился сержант.
– Бывшими не бывают, сержант. Всё, выполняй приказ.
Сержант не выдержал взгляда и спорить не решился. И когда по команде все выдвинулись, а красноармеец Васягин направился к пулеметной позиции, тоже ничего не сказал, лишь сплюнул.
– Дисциплинка хромает, да, Матвеич? – подмигнул он Гордееву.
– Хромает, – согласился Гордеев. – А ты чего тут?
– Не ты один, Валентин Матвеевич, устал отступать, – ответил тот. – А как на пацана-то посмотрел, так вспомнил, как на нас бабы да старики смотрели, когда отступали. И слова твои вспомнил.
– Это какие слова? – прищурился Гордеев. – О родине?
– О родине. И когда ты «максима» нес, все бубнил. Думал, не слышно тебя, да я услышал. Поначалу посчитал – с ума съехал, но так складно говорил, что поверилось. И сам не совсем темный, разумею обстановку.
Гордеев поморщился – было трудно унять неведомое внутри. Душа комом туго свернулась и болела, и боль эту было трудно унять. То, что он узнал – потрясло. Как тут сдержаться? Видимо, с руганью лишнее сказал. Что ж, слово не воробей…
– Последний бой, он трудный самый… – проронил Гордеев.
– Это точно, – согласился Васягин, протирая свой карабин.
Чуть в стороне прошли на бреющем два «мессершмитта». Заложили разворот, проходя над полем, а затем, чуть подскочив по высоте, скользнули к земле, открыв по кому-то огонь. Заходили на цель два раза, потом по большой дуге ушли в небо.
– Наших, похоже, накрыли, – сказал Васягин. – Не успели до лесу добраться.
– Жаль, коли побили, – вздохнул Гордеев. – Дайка, Петр Егорович, закурить.
– Ты ж не курил никогда, – поднял брови красноармеец, вынимая кисет, – говорил – курение убивает.
– Говорил, – кивнул Валентин Матвеевич. – А теперь обидно будет, коли не покурю перед смертью.
Васягин помог свернуть самокрутку Гордееву, сделал для себя и зажег спичку. Прикурили.
Смотрели на запад. Выдыхали дым к земле и разгоняли его руками. На поле много где еще тлело и дымилось, но мало ли?
– Идут, – спокойно сказал Гордеев и сунул окурок в землю, а напарник затушил слюной.
Немцы действительно не особо торопились. Первыми пылили три мотоцикла, следом два броневика, за ними две полуторки. Дальше не разглядеть – запылило. Ехали уверенно, без дозора. А чего бояться? Русские драпанули за речку, «мессера», что над полем круг сделали – это подтвердили.
Приготовились – Васягин прильнул к карабину, Гордеев к пулемету. В отрытые специально лунки выложены гранаты – три у Гордеева, три у Васягина. Запалов к «эфкам» нашли мало, и бывший капитан взял всего шесть. Пять для немцев, одну для себя. Теперь по взаимному согласию математика иная – только четыре для немцев…
– Как скажу, тряпку сдерни и прикрывай, – прошептал Гордеев. – Ленту править не надо.
Смотрели сквозь незамысловатую маскировку, как приближается немецкая колонна. Валентин Матвеевич держал мотоциклистов на прицеле, по ним наперво короткими, и пусть напарник их добивает, а он по бронетранспортерам ударит. Станкач лобовую броню «ганомага» пробьет, главное прицел выше капота взять.
Вдруг Васягин выругался.
– Матвеич, посмотри, кто в кузове сидит.
Гордеев присмотрелся – в полуторках сидели красноармейцы и держали в руках оружие.
– На пленных не похожи, значит… – прошептал Петр Егорович. – Первыми бы завалить этих сук!
Колонна уже близко, пора, и Васягин внезапно спросил:
– Значит, в сорок пятом?
– В сорок пятом, – подтвердил Гордеев.
– Тогда набьем тут побольше, чтоб нашим потом легче было, – сказал Васягин и сдернул маскировку…
Андрей очень жалел, что не удалось добыть ружье. Он много раз бывал в тире и неплохо стрелял. Ни за что по немцу бы не промазал. За маму. За сестренку. И за папку тоже. Гады! Мальчишку трясло от ненависти. Глаза резало, хотелось плакать, но слезы почему-то не бежали. Тихо подвывая от боли, искал среди травяных пучков и комьев земли ружье. Находил патроны. Находил гранаты-лимонки. Ружья не попадалось. Стянуть у красноармейцев не удалось – они все ружья в одном месте поставили. Рядом, на виду. А после того, как красноармейцы ушли, Андрей вернулся к разбитой машине, начал искать – раз везла патроны, значит и ружья.
Гул он услышал не сразу, но потом увидел, как два самолета с крестами пролетели над краем поля.
– Гады! – мальчика вновь затрясло. – Гады! Гады!
И вдруг испугался, что его услышали. Выглянул из-за раскуроченной машины – оба красноармейца курили и смотрели в другую сторону. Андрей облегченно вздохнул – не услышали. А то прогнали бы.
Мальчишка посмотрел на ребристые корпуса гранат. Настоящих гранат. Накопал он их с десяток. Друзья как-то говорили – если сорвать кольцо, то лимонка взорвется через девять секунд. Громко взорвется. Надо вовремя кинуть и убежать или спрятаться. Но прежде надо запал найти…
Грянувшая пулеметная очередь заставила сжаться в комок. И стало очень страшно. Грохотало. Свистело. Обгорелый остов машины, за который невольно заполз Андрей, вздрагивал от попаданий пуль и осколков. Вокруг вставали разрывы. Сильные. Уши заложило, заболела голова. А потом полуторку и Андрея подбросило, и мир вокруг погас…

* * *

Яркие шарики света то кружились хаотично, то устраивали встречные хороводы. Порой они слеплялись в более крупные и начинали скакали вверх-вниз, становясь похожими на футбольные мячи. И Андрею мерещились папа, мама и Анька. Они играли мячиками, перекидывая друг дружке, и смеялись, когда один мячик ловили, а второй уморительно отскакивал от головы. Потом среди скачущих мячей родители смотрели на Андрея, улыбались и махали ладошками, а сестра строила смешные рожицы.
– Папа! Мама! – Андрей рванулся к ним… и не смог встать.
Шарики вдруг полопались, папа, мама и сестрёнка пропали, голова, тело, руки и ноги налились тяжестью и болью, воздух загустел, стало тяжело дышать. Стоило лишь пошевелиться, как в ушах зазвенело и накатила тошнота.
Полежал, приподнялся, прищурился, поморгал – в глазах плыло, но Андрей разглядел на дороге два мотоцикла и пятнистый бронетранспортер с пулеметчиком. Около него полтора десятка солдат в форме с пятнами. Чуть дальше такие же бронетранспортеры и грузовики, только разбитые и дымятся.
У перевернутого «максима» стояли трое немцев. Выделялся один. Высокий, статный. Наверно, командир. Он стоял наклонившись, опираясь на выставленную вперед ногу, и как будто беседовал с лежащим на земле человеком. Красноармеец был ранен, хрипел, пускал кровавые пузыри и… смеялся. Андрей, не веря, приподнялся еще. Да он смеялся над немцем.
Рука попала на что-то ребристое, посмотрел – в руке лежала «лимонка». Взрыватель был на месте. Андрей улыбнулся – ну держитесь, гады!
Он потянул кольцо, попробовал еще, еще раз – вытянуть не удавалось, не хватало сил. Посмотрел на взрыватель, заметил усики, свел и попробовал снова – кольцо выдернулось.
Держать прижимной рычаг было нетрудно – левая рука не болела, но точно кинуть левой не выйдет. Подберусь ближе, решил Андрей.
Как только попытался встать, в глазах запрыгали яркие шарики, руку пробило болью, чуть гранату не выронил. Сцепив зубы, мальчишка все-таки встал, накрыла тошнота и кашель.
– Ganz ruhig, das ist ein Junge! – сказали по-немецки.
Андрей осмотрелся. Все немцы смотрели на него. Оружие опустили. Он посмотрел вниз. Левая рука с гранатой на груди, немцам не видна – лохмотья рубашки закрывают. С правой руки капает кровь. Плохо.
– Hey, Junge, komm her!
Один из пятнистых немцев, что стояли около офицера, звал его.
– Komm! Komm! – немец подкрепил слова жестом.
Андрей шагнул, еще и еще, покачнулся – мир вокруг плыл и темнел. Правая рука онемела совсем. Еще шаг. До офицера еще десять шагов, но сил не осталось, гранату Андрей не удержал – выпала и откатилась. Немцы что-то кричали, но мальчишка не слышал, он смотрел сквозь офицера и улыбался – там стоял папа и обнимал маму и Аньку. Они звали Андрея…

Эпилог 2

Дело шло к вечеру. Аппарат в работе. Испытуемый в прошлом. Чтобы просто так не сидеть, Сергей, Паша и Вася копаются в интернете, часто поглядывая на работающую установку. В доме тихо. Мерно попискивает кардиограф – ползет по дисплею ломаная линия, горят цифры давления и пульса…
Когда запустили аппарат, и Василий Сергеевич «отправился» в прошлое, вся троица сгрудилась у кардиографа. У деда Сергея было завидное здоровье при его возрасте – давление и пульс как у космонавта. Но беспокойство и страх за жизнь пожилого человека были огромным.
Отговорить деда от личного испытания установки ни Сергей, ни Паша с Васей не смогли. Не помогли ни веские доводы, ни описания испытанных чувств друзьями при смерти носителей.
И только слова деда: или проверяю лично, или идите на все четыре стороны со своими фантазиями и бреднями, заставили ребят согласиться. На самом деле Василий Сергеевич выразился жестче и крайне непечатно.
Сергей отложил планшет. Взглянул на унылые лица друзей и подошел к окну. «Газель» с логотипом «Яндекс-такси» стояла во дворе. Дед решил, что не стоит в это время появляться на автотрассе одному, и выделил водиле комнату для отдыха.
Дачные участки выглядели маленькими крепостями. Все ограды из ЖБИ-плит или толстого металлического профиля, с козырьками из нескольких рядов колючей проволоки или спиралей «егозы». Мачты с прожекторами и камерами видеонаблюдения по периметру. У ворот с внутренней стороны антитараны, а с внешней – маленькие «ежи», скрепленные толстой цепью. Кованые металлические решетки на всех окнах. Мало того, стеклопакет, по оговорке деда, выполнен из бронированного стекла. Так что тут безопасно. Если что, по тревоге прибудет группа самообороны, собранная из местных. На крайний случай звонок, и оперативная группа из управления, но это при условии, что не будет чем-то занята на момент вызова.
«Дела!» – расстроенно думал Сергей.
Насколько помогли выходы в прошлое, пока не выяснили. Победа – 9 мая 1945 года. Подписание капитуляции прошло под диктовку советского командования. Величайшая танковая битва случилась не под Курском в 1943-м, а под Дубно в 1941 году. После чего в боевых действиях на фронтах случилась пауза. Однако последующие события практически повторились. Правда, РККА отступало хоть с тяжелыми боями, но не допуская котлов с окружением. Это успели выяснить сразу после выдворения из института. А потом прокатились через город, затем по трассе, до дачного поселка, удивились количеству полицейских блокпостов, усиленных военной техникой, насмотрелись на дачный поселок, больше похожий на укрепрайон, и принялись выяснять: что же случилось в стране, и почему такая необычная обстановка сложилась?..
Настроение было ниже плинтуса, если не поганым. Наворотили, иначе не выразишься.
Благие намерения обернулись практически дорогой в ад. «Эффект бабочки» отразился не только на родственниках друзей, но на всей стране, и в худшую сторону.
Что удалось выяснить. После Победы над Германией события практически повторились. Правда, друзья не были уверены точно, потому что послевоенный период никто не изучал и информацию по нему не собирали. Если кто что помнил, мог сравнить. Нет, так просто констатировали факт.
В 1949 году случилась Корейская война. Продлилась три года и завершилась в 1952-м. Так это или нет, друзья не знали.
Потом было восстание в Венгрии в 1956-м. Египет и Израиль бодались с 1967 года. Война во Вьетнаме с 1956 по 1975 год. Пражская весна 1968-го. Во всех «конфликтах» СССР так или иначе принимал участие. Военными специалистами, поставками вооружений…
В 1961 году грянул Карибский кризис. Про это знали все, причины и сроки практически совпали. Разница была в незначительных деталях. Началось с того, что США на территории Турции разместили свои баллистические ракеты, которые в течение 15 минут могли ударить по всем стратегически важным точкам Советского Союза. В ответ Советский Союз провел операцию «Анадырь», и в октябре 1962 года четыре десятка баллистических ракет были доставлены на остров Куба, о чем, кстати, американцы узнали только по факту. Это был мощный щелчок по носу американской разведке. Президент Кеннеди обратился к народу и объявил о наличии на Кубе советских баллистических ракет. Предупредил руководство Советского Союза, что США и их союзники готовы к любому повороту событий. Если произойдёт ракетный запуск, то это будет актом агрессии и началом войны. Также он объявил о блокаде Острова Свободы, и 180 американских военных кораблей расположились вокруг Кубы. Капитаны имели право открывать огонь по любым судам, но если они несли советский флаг, то только после личного приказа президента США. Советских же судов на остров шло большое количество, и ни один не реагировал на сигналы американских кораблей. Кеннеди потребовал у Хрущёва соблюдать блокаду, однако первый секретарь ЦК КПСС американца дипломатически послал. Мол, капитанам советских кораблей ВМС США и президент не указ и что СССР примет жесткие меры, направленные на защиту своих граждан и судов. После этого армии стран Варшавского договора были приведены в боевую готовность. В ответ США впервые привели свои войска в боевую готовность DEFCON 3, что означало повышенный уровень готовности вооруженных сил с мобилизацией в течение 15 минут.
Кеннеди оценил решительность руководства Советского Союза и во втором письме Хрущёву предложил компромисс – СССР убирает ракетные комплексы с Кубы, а США гарантируют не совершать военного вторжения на Остров Свободы. Пока проводились дипломатические переговоры, страсти в Карибском регионе накалились до предела. Кастро убеждал Хрущёва нанести превентивный военный удар по США. Советники Кеннеди предлагали немедленно начать боевые действия. Американцы повысили боевую готовность до DEFCON 2. Узнав об этом, население в Штатах начало вкапываться поглубже в грунт – повсеместно строились подземные убежища, бункера, с полок магазинов сметались продукты… но конфликт разрешился. Хрущёв согласился с предложениями Кеннеди – руководство СССР вывозит всё ракетное вооружение с Кубы, а США снимают блокаду и гарантируют ненападение на Остров Свободы, но с условием – если американцы уберут свои ракеты из Турции.
В середине ноября советское оружие было демонтировано и вывезено. Американцы блокаду с Кубы сняли, и убрали свои баллистические ракеты из Турции…
Осенью 1968 года Народно-освободительная армия Китая одновременно атаковала погранзаставы у острова Даманского и озера Жаланашколь. Случились тяжелые бои. Китайцы собрали приличную группировку у границ СССР, и только массированное применение БМ-21 «Град» у Даманского остановило продвижение бойцов НОАК на территорию Советского Союза.
У озера Жаланашколь развернули несколько артиллерийский дивизий, дислоцирующихся в восточной части Казахской ССР, и устроили «огненный вал», после которого части советской армии выдавили выживших китайцев за государственную границу. Конфликт был урегулирован только в конце июня. Суммарные потери составили 183 человека убитыми и 204 ранеными. Китайская сторона потеряла свыше 1500 человек.
Прочитав это, Жуков заявил, что прекрасно помнит, как это было, так как интересовался в свое время. Оба конфликта случились в разное время и чуть позднее, чем здесь. И потери были меньше…
Потом друзья прочитали, как наши отметились в «Странной войне на троих». Тут экспертом выступил Маргелов, так как его родной дядя был в числе военных специалистов, посланных на помощь ангольскому народу, и погиб в конце ноября. Об этом родственникам поведал сослуживец. И в свое время отец Василия и он сам интересовались Ангольским конфликтом.
В 1975 году войска Заира перешли границу и начали наступление на столицу Анголы. Южную границу, с территории Намибии, пересекли войска ЮАР, которые также направились к Луанде. Генсек партии труда Анголы Агостиньо Нето попросил военную помощь у СССР и Кубы. На призыв сразу откликнулся Фидель Кастро, направивший в Африку контингент в 25 тысяч бойцов, который в первое время составил костяк ангольской армии. В первых числах ноября «Народные вооружённые силы освобождения Анголы» нанесли сокрушительное поражение армии Заира.
На юге же обстановка была сложнее. Войска ЮАР были серьезной силой. Кроме того, неофициально там отметились американцы. Но помощь СССР в виде военспецов и военной техники переломили ситуацию. 20 ноября у города Куанго ангольская армия в лице кубинских бойцов и советских специалистов разгромили бронетанковую группировку «Зулу»…
Официальные отношения между СССР и США в 1975 году были спокойными, уравновешенными. Позиция СССР и США по конфликту в Анголе была едина – нейтралитет. Однако, пока советские космонавты и американские астронавты братались на космической орбите в рамках программы «Союз-Аполлон», в провинции Кунене советские десантники под видом военспецов «неизвестной национальности» раскатывали спецназ ЮАР и таких же военспецов «неизвестной национальности» от США. И к январю 1976 года южные территории Анголы были практически освобождены. По неофициальным данным, в Ангольской войне участвовало около восемнадцати тысяч военнослужащих и гражданских специалистов Советского Союза, но так как официально СССР в Ангольской войне участия не принимал, то данные о количестве погибших военнослужащих были засекречены, но некоторые «специалисты» называют цифры около трех тысяч…
В декабре 1978 года СССР вляпался в Афганскую войну. Так выразился Сергей, когда прочитал одну аналитическую статью об этом конфликте. По мнению автора статьи, это была продолжительная спецоперация ЦРУ, направленная на дестабилизацию обстановки у границ Советского Союза и приведшая к «кризису» в Афганистане. Это была, так сказать, «маленькая месть» за разгром своих «военных специалистов» в Анголе и раскрытие множества резидентов в Партии Труда.
Штурм дворца Амина, захват стратегических объектов, последующие операции советских войск по выполнению интернационального долга и оказанию помощи братскому народу Афганистана в отражении империалистической агрессии прошли без изменений, но вывод советских войск из Афганистана случился на полтора года раньше.
По мнению того же аналитика, в конце 2001 года в Афганскую войну вляпались уже американцы. Он же привел некоторые аналитические выкладки, что это было своеобразное алаверды от российской разведки. Над этим друзья только посмеялись…
Не до смеха стало, когда читали аналитику о развале СССР.
После смерти Андропова в 1984 году, вместо Черненко, у руля встал Горбачев, с ходу начавший масштабное реформирование советской системы, и «Перестройка» начала широко шагать по СССР. Политики гласности и «нового политического мышления», свободы слова, печати, демократических выборов, бездумное реформирование социалистической экономики в направлении рыночной модели хозяйствования надорвали экономику страны не хуже, чем гонка вооружений.
Закончилась холодная война, рухнул железный занавес, и в страну хлынуло не только западное благополучие, но и демократические ценности, и прочая гадость, что только ускорило распад СССР. Горбачева сместили в 1989-м. Членов КПСС повсеместно отлучили от власти. Президентом избрали Ельцина. Не случилось ГКЧП и штурма Дома правительства, в остальном события повторялись, только на три-четыре года раньше и быстрее, чем в известном варианте.
Повторились, начавшись гораздо раньше военные столкновения. В 1989-м началась гражданская война в Грузии и вооружённый конфликт в Приднестровье, затем полыхнуло в Абхазии, Чечне, Дагестане, началась резня в бывших республиках Средней Азии, Армения сцепилась с Азербайджаном. Это было какое-то безумие, будто все вокруг перепились жуткой отравы, и у всех на почве «дружбы народов» помутился разум. Более-менее мирно отвалилась прибалтийская троица, но тут же прилипла к европейским ценностям, не забыв возвеличить «подвиги» своих легионеров из SS и «лесных братьев». Аналогичный путь проделала Украина, только бывшие советские республики в Европе равноправными партнерами не признавали, предпочитая вывоз ресурсов за бесценок…
В России государственность еле теплилась, её гарант демонстрировал всему миру свою нетрезвость и политическую невменяемость. Простой народ плевался, а зарубежных партнеров это устраивало – гарант был готов подписать все, что ему подсовывали. С попустительства гаранта и всей камарильи прошла грабительская приватизация, вывоз ценностей из страны, отток ученых и ведущих специалистов. И более шестидесяти процентов промышленного производства было практически уничтожено. Даже в самую страшную войну Советский Союз потерял лишь половину своей промышленности. «Гарант» в этом переплюнул Гитлера. Грянула безработица, население обнищало и стало вооружаться. Начался разгул преступности. Бандитские разборки, клановые войны, конфликты на Кавказе, перетекшие в вялотекущую войну… все это привело к демографическому кризису…
Но нашлись люди, кому судьба страны была небезразлична. Гаранта «ушли», состав правительства сменили. Начали экономические реформы, которые буксовали, но все-таки работали. Кардинально взялись за преступность. Ввели военное положение в городах. Под контролем войск создавались отряды самообороны. В крупных городах порядок с горем пополам навели, на области пока не хватало сил. Естественно, такой подход к решению внутренних проблем Западу не понравился. Кроме политического и экономического давления, пошла финансовая поддержка оппозиции и даже преступных кланов…
«Наворотили!» – расстроенно думал Сергей. Кто ж предполагал, что так все обернется?
Когда очнется дед, лучше все рассказать самим. После того как он убедится в работоспособности аппарата, узнает про все выходы друзей в прошлое и о том, что ими было сделано, то обязательно просчитает возникшие последствия и сделает свои выводы. Молчать нельзя, будет только хуже. Сергей знал крутость характера деда. Недаром он генерал-лейтенант. Правда, Василий Сергеевич о службе никогда и ничего родным не говорил, но Жуков догадывался, что дед до выхода на пенсию возглавлял какую-то из спецслужб.
– Серега, а землетрясение-то в Армении произошло 7 декабря 1988 года, – сказал Вася. – Если даты войн и техногенных катастроф сместились, кроме Чернобыльской, то природные катаклизмы произошли день в день. Я специально просмотрел.
– Ты что, все даты катастроф помнишь? – удивленно уточнил Сергей.
– Нет, только Ашхабадское в 1948-м и Спитакское в 1988 году помню хорошо. И вот что думаю – где нет человеческого фактора, ничего не изменилось. Землетрясения, наводнения, ураганы, прочие стихийные бедствия, случались день в день. Это тоже можно передать… Паша, ты чего?
– Списки Героев Советского Союза ищу, изначальные, которые мы отпечатали, – ответил Свешников, копаясь в одном из картонных ящиков. – В какой они коробке?
– В коридоре еще ящик, а что?
– Я тут просматривал основные события начала войны и наткнулся на первое награждение медалью «Золотая Звезда», – ответил Паша. – Так в списках двадцать три человека.
– Что тут такого? – переспросил Сергей, еще думая об ином.
– Я помню меньшую цифру. И вроде как награждение позднее было.
Жуков кивнул и вышел из гостиной, покопался в ящиках в поисках нужной папки.
– Я точно помню, что генерал-майора Гагена в списках не было, – бормотал Свешников, просматривая сайт.
– Генерал-майора? – удивился Сергей, протягивая листы с распечаткой.
– Он же полковником был, – придвинулся ближе Василий. – А за что Героя дали?
– Вот, читайте, – и Паша развернул текст.

«Днем 22 июня 1941 года эшелоны с частями 153-й стрелковой дивизии прибыли в Полоцк. Дивизия Гагена прикрывала город с запада, и 27 июня 1941 года вступила в бой с 39-м немецким моторизованным корпусом. После ожесточенных боев немцы обошли ее и продолжили наступление, блокировав дивизию, однако 153-я стрелковая дивизия Николая Александровича Гагена вышла из окружения, нанеся противнику тяжелые потери .
За проявленную стойкость и героизм 3 июля 1941 года приказом народного комиссара обороны 153-я стрелковая дивизия получила почетное наименование „Гвардейская“. Николай Александрович Гаген стал Героем Советского Союз» и генерал-майором» .

– Сюрприз, однако, – почесал затылок Маргелов. – Помнится, он не Полоцк должен был прикрывать, а Витебск с юго-запада. Но в тот раз он тоже стойко держал оборону и с боями вышел из окружения, генерала же получил в ноябре. А тут заслужил Звезду Героя, генерала и «гвардию».
– Ну, так сам немец, и знает, как с немцами воевать! Что там со списком?
Сравнили и выяснили, что награждение действительно было чуть раньше и к изначальному количеству прибавилось трое Героев – уже названный генерал-майор Николай Александрович Гаген, генерал-лейтенант Дмитрий Иванович Рябышев и бригадный комиссар Николай Кириллович Попель.
Свешников кликнул по ссылке, и друзья прочитали, что Героев Советского Союза бригадный комиссар Попель и генерал-лейтенант Рябышев получили по результатам масштабного танкового сражения. Кроме того, троица с удивлением прочитала, что Николай Кириллович из политуправления перевелся в Генеральный штаб и участвовал в разработке множества операций. Связка Жуков – Попель стала известной палочкой-выручалочкой. Николай Кириллович вместе с Георгием Константиновичем вошел в состав СВГК – Ставку Верховного Главнокомандования. Закончил службу генерал-полковником. И еще оказалось, что Попель является автором известного марша. Заинтересовавшись, перешли по ссылке и включили плеер.
– …Здесь птицы не поют, – зазвучало в динамиках, – деревья не растут, и только мы, к плечу плечо, врастаем в землю тут…
– Смотри-ка, Паша, – хмыкнул Маргелов, – плодотворно ты, оказывается, взаперти у Попеля просидел.
– Вам бы так, – проворчал Паша. – Как в клетке с кляпом. Все видишь и слышишь, но ни сказать, ни сделать.
– Однако факт налицо – Николай Кириллович знаниями воспользовался, – сказал Сергей. – И как воспользовался! В Дубнинской войсковой операции лично участие принимал. Был ранен. Награжден званием Герой Советского Союза. Хорошо поработал в Генштабе, за что был награжден четырьмя орденами Ленина, орденами Невского, Суворова, Кутузова. Твое сидение взаперти, Паша, оказалось самым эффективным. После твоего ухода в памяти Попеля много чего осталось. Я уверен в этом, поэтому он сыграл решающую роль в Дубнинском сражении, и генерала Рябышева подтянул. И еще – генерал-майор Гаген, то есть еще полковник Гаген, наверняка воспользовался информацией из тетради или сведениями из Ставки на основе данных из тетрадей. Причем творчески подошел к реализации, нанес удар на восток, обозначив место прорыва, а когда немцы перебросили свои резервы, части РККА Северо-Западного фронта нанесли встречный удар, связав все резервы немцев. Гаген же быстро перенаправил удар на юго-запад и прорвался из окружения, растрепав попутно пехотную дивизию группы армий «Север», при этом чуть не пленив самого фон Лееба, который некстати выехал на передний край. По итогам – практически разгромлен фланг группы армий «Север», уничтожено большое количество личного состава и техники противника, захвачено свыше тысячи пленных.
– Вы удивитесь, мужики, автором еще какой песни Попель является, – вдруг сказал Маргелов, включая плеер на планшете.
Неожиданно часто запищал кардиограф, и друзья тут же сгрудились у аппарата.
– …А на войне, как на войне, патроны, водка, махорка в цене… – звучало в динамиках, но удивляться было некогда.
Василий Сергеевич, опутанный датчиками, лежал не шевелясь, но дрожали веки, скакала кардиограмма, рос пульс, понизилось давление.
– Что делать? – спросил Свешников, склонившись к ноутбуку.
– Отключай, к черту! – ответил Сергей, видя сильные всплески на дисплее кардиографа…
Этот выход у деда был третьим. Первый раз его отправили на пару минут в бойца, который в госпитале лежал, рассудив, что боль по входу-выходу будет не такой шокирующей. Так и вышло – кардиограмма по входу чуть подпрыгнула, затем была равномерной, и был небольшой всплеск по выходе. Сам дед, «вынырнув» из прошлого, почти сразу пришел в себя, затем потребовал повторить, но отправить не на больничную койку, а куда-нибудь в более убедительное место. Отправили. Десять минут прошло, как кардиограф выдал тревожный сигнал, но дать команду на выход не успели, Василий Сергеевич очнулся сам. Дед, часто дыша, тяжело поднялся с кушетки, смахнув с себя датчики, и, отстранившись от помощи друзей, сам прошел до бара, где набулькал себе граммов сто водки и замахнул не закусывая. Сергей, Вася и Паши ждали.
– Сразу и не понял, куда попал, – сказал хрипло дед, наливая еще соточку. – Круговерть, тошнота, все болит, матерюсь, куда-то стреляю, а куда не пойму. Потом вроде как кабина, приборы, облачное небо через триплекс, и «мессера» атакуют. Четыре, или больше, но уворачиваться успевал. Пару немцев смог достать, но и меня подбили все-таки. «Ишак» горит, падает, вроде надо прыгать, но руки ручку сжали, истребитель к земле несется…
– И что?
– Ничего… очнулся, – вздохнул Василий Сергеевич, посмотрел в стакан, выпил водку одним глотком, поморщился:
– Не берет что-то…
После чего лег на кушетку.
– Еще раз! – потребовал дед таким тоном, что возражать смысла не было…
Василий Сергеевич лежал, глядя в потолок.
– Дед, ты как? – спросил Сергей.
Генерал-лейтенант не ответил. Из его глаз текли слезы, а из динамиков звучало:
– А на войне… да то оно… А всё серьёзней, чем в кино…